Воскрешение: Роман полностью

Следуя за взглядом „других“, взглядом европейцев, ленинградцы посмотрели на свой город чужим, равнодушно-оценивающим взглядом, не понимая или не отдавая себе отчета в том, чьим взглядом этот взгляд является. На самом же деле это был взгляд туристов, искушенных, сравнивающих, пересекающих город по отмеченным в путеводителях маршрутам в поисках „достопримечательностей“ и сводящих таким образом город к набору „исторических памятников“ и „памятников архитектуры“, а пространство города – к месту их расположения. Только под таким взглядом и в так очерченном культурном пространстве красота города могла определяться возрастом его „памятников“ и сравнительной ценностью его музеев. В этом смысле привычное сравнение Петербурга с Пальмирой было крайне показательным, почти симптоматичным. В этом сравнении стремление отчужденного и отчуждающего взгляда турагента превратить Петербург в пространство старинных достопримечательностей, в „город-музей“, не имеющий единого бытия, находит свое совершенное воплощение, а омертвляющий взгляд знатока искусств и стилей находит идеальную метафору, метафору „мертвого города“. Но на самом деле идеальность этой метафоры обманчива, и то, что ценителю искусств и городов кажется метафорой Петербурга, оказывается всего лишь метафорой того, что этот ценитель ищет, метафорой горизонта его собственного бытия. Петербург как город ускользает от музейной идеологии дат и стилей.

Впрочем, на первый взгляд сказанное выше основано на достаточно банальном противопоставлении города как места расположения достопримечательностей и города как пространства существования. Несводимость последнего к первому вполне очевидна; жизнь города в ее экзистенциальной данности использует его физическое пространство как канву, создавая свой прихотливый узор поверх этой канвы, а часто и вопреки ей. В этом смысле не только физическая данность Парижа отличается от его экзистенции в ее исторической конкретности, в ничуть не меньшей степени физическая данность Тамбова отличается от его экзистенциального пространства, несмотря на то что, разумеется, они связаны между собой бесчисленными нитями. И все же речь не идет об этом противопоставлении; то, что должно быть сказано о Ленинграде, относится не к его экзистенциальному пространству в том или ином историческом преломлении, но к самой материальной данности города, не к его изменчивой жизни, искалеченной годами систематического истребления его населения, но к упрямой неизменности его черт, внешних форм, получающих свое экзистенциальное наполнение в зависимости от исторических обстоятельств. Пользуясь метафорой, можно было бы сказать, что речь идет о духе города, духе, который ленинградцы всегда столь остро ощущали, но который они крайне редко называли по имени и для которого почти никогда не находили адекватных мыслительных форм, определяя сущность бытия своего города с помощью псевдоматериалистических разговоров об архитектурных памятниках, произведениях искусства и исторических достопримечательностях. Между тем город в своей сущности ни в коей мере не является набором каких бы то ни было памятников, чья ценность определяется суммой их возраста и высвечивается под придирчивым взглядом искушенного туриста.

На пути понимания сказанное выше является только первым шагом. Указание на то, каким ответ на вопрос о сущности Ленинграда быть не может, еще не является таким ответом; чтобы ответить на вопрос о его особом месте среди других городов, недостаточно указать на то, чем он не является. Более того, для ответа на этот вопрос необходимо сделать отступление, и отступление в достаточно неожиданную сторону: в сторону кантовской философии. Как известно, согласно Канту, центральными понятиями эстетики являются понятия „красивого“ и „возвышенного“. Несколько упрощая и перефразируя Канта, что в данном прикладном контексте вполне оправданно, можно сказать, что „красивое“ является источником чувственного удовольствия при незаинтересованном созерцании, в то время как „возвышенное“ открывает человека переживанию бесконечного, выводя его за пределы привычного экзистенциального опыта. В применении к городскому пространству эти эстетические категории оказываются значимыми далеко не в равной степени. В тех случаях, когда к вопросу об эстетическом значении того или иного города подходят не только с точки зрения исторической и архитектурной ценности его памятников, этот вопрос обычно сводится к „красоте“ в кантовском смысле этого термина; город рассматривается как источник чувственного наслаждения, чья сила и измеряет его эстетическую ценность.