Однажды поздним вечером, почти засыпая, Митя вспомнил, как когда-то, теперь уже так давно, в ночь перед вылетом он мысленно перелистывал историю, пытаясь понять, что и когда пошло не так, вспомнил, как мысль тогда задержалась на слове «Танненберг», а потом устремилась дальше, а щенок Ваня растерянно выглядывал из окна швыряемого по оврагам поезда. С удивлением Митя обнаружил, что и сейчас он занят тем же самым, только теперь он перелистывал свою личную историю, вглядывался в ее детали, повороты, лица, долгие разговоры и случайные слова, продолжая задавать тот же самый вопрос: что и когда пошло не так и как получилось, что он оказался здесь, в этой кровати, в этом времени, раз за разом, не бесцельно, но уже понимая, что без надежды на удачу, перебирающим листки своего прошлого? Митя поднимал на ладони движущиеся фигурки, как это ни странно, все так же отчетливо видимого прошлого, сказанные слова и отражения света на мебели или посуде, боль и счастье, шум ветра в кронах тополей и блики цветущего миндаля, и отсюда, из-за разворота времени в них приоткрывались новые смыслы, не увиденные и не замеченные тогда, а теперь обнажившиеся в грустной опустошенности настоящего. Он перечитывал свою жизнь, вглядываясь в ее течение, ее ветвящиеся рукава и поднимающиеся над водой валуны, иногда раз за разом возвращаясь к тем же самым событиям и людям, иногда вспоминая о том, что еще минуту назад казалось давно утраченным в беспорядочном и изобильном течении времени, перебирая свою жизнь, сцену за сценой, решение за решением, ошибку за ошибкой, но так и не находя ответа на тот давний вопрос: когда и что именно произошло, когда его жизнь потеряла то, другое, отчетливое, несбывшееся течение? Далеко за полночь Митя все же уснул.
Ему не хотелось думать об этом дальше, но на какое-то время это течение мысли оказалось сильнее его намерений. Через несколько дней, так же как и в прошлый раз, уже собравшись уснуть, он вернулся к похожим мыслям, снова взвешивал время на ладонях, вглядывался в лица прошлого, смотрел на себя самого, узнавал и не узнавал. Он двигался все дальше в прошлое, от одного поворота времени к другому, и ему казалось, что где-то там, в темноте свершившегося и невозвратимого времени, прячется перекресток, на котором висел знак «только правый поворот», а он, Митя, этого знака не заметил и повернул налево, и надо только вспомнить, где же этот знак был. А может быть, продолжал думать он, никакого знака там не было, но повернуть все равно нужно было именно направо, а он не обратил на это внимания, даже ни о чем таком не подумал, скорее всего вообще не заметил перекрестка, и никакой внутренний голос ему не подсказал, что повернуть там надо было направо, и только направо. Но как бы много времени он ни проводил в извилистых и казавшихся все более ненадежными лабиринтах памяти, в которых его личное было так странно и пугающе переплетено с самим движением истории, именно этот перекресток ему никак не удавалось найти.
Тем не менее постепенно Митя обнаружил нечто другое. Он с удивлением понял, что перечитывает свое прошлое далеко не впервые, иногда двигаясь назад, страница за страницей, иногда открывая его почти что в произвольном месте и начиная читать с середины главы или даже с середины абзаца; подумал о том, что так, вероятно, устроены человеческая жизнь и человеческая душа и что даже этот перекресток, где он пропустил правый поворот, он тоже ищет не впервые, хотя раньше ничего об этом не знал, и не впервые этот перекресток не находит. Он думал о том, что каждый раз, когда он перелистывал или перечитывал свою жизнь в прошлом, когда она сама, своими темнотами настоящего, заставляла его это делать, перед ним вспыхивали те прошлые смыслы, о которых он не догадывался, их проживая, и что так, наверное, будет происходить и дальше. Эти смыслы мерцали, загорались и гасли, высвечивали друг друга, притягивали настоящее и отталкивались от него. И вот только перекресток, тот перекресток так и не находился, ни в настоящем, ни в прошлом. Эти мысли были мучительными и изматывающими, и они иссушали душу. Постепенно Митя понял, что ему не следует об этом думать, теперь уже осознанно начал стараться занимать себя работой еще больше, часто до поздней ночи. А как-то, оставшись допоздна на работе, вместо программного кода он начал писать о Ленинграде.