– Я не об этом. Я тут, пока сидел, много думал и вдруг понял, как все это работает. Сначала парламенты принимают кретинские законы, эти клоуны с трибун ораторствуют, потом армия, потом ментовка, потом дурка с санитарами. Вот тебе и вся машина подавления. Вполне по Марксу. Никогда не думал, что буду Маркса цитировать. Маркса! Может, у меня правда крыша поехала, а?
Митя заколебался. Но он с самого начала решил попытаться вести себя так, как если бы Левка был нормален.
– Все ж про ослов-то, – сказал он. – Может, закон и не такой дурацкий.
– Что не надо их трахать?
Митя кивнул.
– И что это издевательство над животными? А государство их защищает?
– Ну типа. Есть в этом некоторая логика.
– Ты забыл еще одну подробность, – нетерпеливо ответил Левка. – Я-то этот закон уже вдоль и поперек изучил. Почему это, собственно, считается издевательством? Объясняю. Потому что я трахал осла без его согласия.
– А он что, согласился? – как-то неожиданно для себя попадая ему в тон, спросил Митя.
– Слушай, Митяй, кто здесь сумасшедший, я или ты? Ты себя послушай. Когда ты говядину жрешь, тебе показывают бумагу, где корова расписалась, что согласна, что ее зарежут и съедят? Или согласилась на то, чтобы до этого ее годами держали на пятачке меньше самой коровы, хуже одиночной камеры? А кура свои ножки тебе что, тоже сама принесла, да еще и поджарила?
– И из этого следует…
– Из этого следует, что, согласно закону, трахать корову без ее согласия – издевательство и уголовное преступление, а убить ее без ее согласия – форма законной экономической деятельности. Так кто сумасшедший – я или сочинители этих законов?
– Ты меня почти убедил. – Митя сказал это искренне и был искренне удивлен. – Похоже, ты действительно много про это думал.
– Не про это я думал. – Левка снова нетерпеливо махнул рукой. – Безумные законы, продажные правительства, менты, армия, суды, дурки, а такие, как я, как бы диссиденты, всюду между жерновами. Что там, что здесь. Вот что я понял. И наследство поэтому оставляют не нам, а пэтэушницам.
Митя поднял на него глаза. Говорить про наследство ему не хотелось.
– А все-таки осла-то зачем? – спросил он.
– Нам надо стать такими, как они, – сказал Лева с неожиданной страстью. – Вот об этом я действительно много думал.
– Как кто – они? – спросил Митя, подумав, что безумие все же начало проявляться явно. Наверное, это было неизбежным.
– Как палестинцы. Если сможем стать, выживем, не сможем – всему конец.
– Это еще почему?
– А ты сам подумай. В войну за независимость мы воевали чуть ли не кольями против четырех арабских армий и палестинских ополчений и победили. В Шестидневную войну воевали всякой дрянью, вроде УЗИ, который не автомат толком, против пяти армий, и победили за шесть дней. А сейчас у нас и население вдвое больше, и оружие современнее некуда, а что ни война, то позор. Непрерывно отступаем. Синай сдали. Голанские высоты собираемся. Шарон хочет Газу отдать. Раньше я думал, что это потому, что правительство продажное.
– А теперь?
– Потому, что они всему у нас научились. У палестинцев даже декларация независимости с нашей переписана. Они себя и называют «евреями Ближнего Востока». Они стали как мы. Это мы у них ничему не научились. А следовало.
– Чему именно? Арабской поэзии?
– Дурак ты. Кому эта первобытная поэзия нужна. Они же как животные. Я о другом. Если они взрывают один городской автобус, мы должны им десять взорвать. Они гонят женщин на солдат, и мы должны. Мне раньше знаешь как стыдно было, что поселенцы так поступают? А они эту фишку как раз первыми просекли.
– Осел-то тут при чем?
– Они ослов трахают.
– Я это уже слышал. Бредятина. Расистский фольклор.
– Фольклор не фольклор, плевать. Им можно. И можно, потому что это продажное государство их покрывает. А мне нельзя. За то же самое меня в ментовку, а потом в дурку. Но главное не это. Главное – они одного осла, а мы десять.
– Так ты учился?
– Учился. Точнее, пытался начать учиться. Пока этот долбаный осел пинался, эти каратели уже приехали.
Митя кивнул чуть успокоенно.
– И ты будешь учиться, – добавил Левка, – если жить захочешь.