Началось все так, как и можно было предположить. Несколько десятков человек, по большей части вооруженных, высадились с поезда и начали подстрекать местных. Кто-то из местных действительно похватал ружья и вилы; кто-то просто пошел с общей толпой, надеясь на поживу. О том, что уже некоторое время евреи ходят стрелять в лес, слободские знали, но всерьез это не воспринимали. В еврейских домах зарыдали женщины, закричали дети; был слышен тяжелый шум переставляемой мебели и хлопанье крышек подполов; беззащитные люди пытались прятаться. Кто-то из более молодых или сообразительных побежал в сторону леса. Особо их не преследовали; только попугали выстрелами для острастки. Больше всего Яков боялся, что у кого-нибудь из его «самооборонцев» сдадут нервы и он начнет стрелять раньше времени, не вызвав ничего, кроме легкой паники, ощущения собственной неуязвимости и желания отомстить. Но все сработало точно; начали стрелять только тогда, когда орущая толпа пересекла едва заметный перегиб дорожки. И стреляли так, как Яков все это время их учил; без спешки и в центр корпуса. Только кто-то один промахнулся и попал в голову; одному из приезжих разнесло череп. Судя по их поведению, приезжие, которые, вероятно, были штатскими, но все же не из совсем необученных, попытались прижаться к домам той стороны, с которой стреляли, тем самым открыв себя перекрестному огню. Самооборонцы дали второй залп; толпа заорала, потом затихла, начала медленно отступать. На дороге осталось четыре трупа. Еще несколько погромщиков были ранены.
Это не было победой, но уже передышкой. В домах еще кричали, но стало ясно, что легкой поживой дело не обернется. Было видно, как часть соседей расходится по домам; другие занимают удобные наблюдательные позиции за своими заборами. Но нашлись и такие, которые разъярились еще больше; теперь они были однозначно настроены убивать. Яков увидел, что к дому, на чердаке которого прятался хромоногий Хаим, задворками, прыгая через палисадники, подбираются четверо. Видимо, окошко, через которое Хаим стрелял во время всеобщей неразберихи, погромщики все-таки отследили.
– Уходи, Хаим, уходи, – с безнадежностью в голосе закричал Яков, но Хаим не услышал; да и куда бы хромоногий побежал.
Одного из них Якову удалось снять в прыжке; погромщик взвизгнул, упал перед кустами и начал скрести ногтями землю; потом затих. Во второго он попал, когда они перебегали от кустов к дому; может быть, не убил, но ранил точно. Наступила тишина, потом беспорядочная стрельба; чья-то рука чуть расчистила чердачное окно и выбросила во двор тело Хаима. Наблюдатели, аж до самой станции, радостно завыли. Толпа снова собралась и направилась к еврейским домам; им дали подойти еще ближе и снова отогнали выстрелами; на улице осталось еще три трупа. Ответной стрельбой изрешетили стены еврейских изб, выбили окна. Когда волна отхлынула вновь, Яков понял, что на этот раз погромщики повели себя умнее и разделились; он услышал шум двери, выбиваемой уже в его собственном доме. Похоже, что подошли грамотно, со стороны леса, а кто-то из его деревенских раззяв не заметил. Эх, ему бы сейчас его товарищей по Туркестану, подумал Яков, только кто из них еще жив. Но и на такой случай у него был план. Было бы странным, если бы после стольких лет под пулями он не подумал о такой простой возможности. Дождавшись, пока они всей толпой поднимутся на чердак, Яков вышел из своего угла, ударом приклада сбил часового, поджег сено, которое все эти дни стаскивал в горницу, закрыл дверь снаружи и заложил ее широким засовом. Пламя уже бушевало, из дома кричали, стреляли, прыгали в окна; по прыгающим стреляли, и сам Яков, и с трех других чердаков. «Теперь они уберутся, – подумал он. – Поедут зализывать раны или искать другую добычу, и поезд уже скоро». Но в эту минуту какая-то, скорее всего, случайная пуля ударила в него, и все почернело. А погромщики так и поступили, уехали. Потом приехали солдаты; потом жандармы – разбираться.