Почти попрощавшись с настоящим, а точнее от настоящего просто отвернувшись, Митя отступал все дальше и дальше в прошлое, пока не миновал две тысячи лет и не вспомнил, как когда-то над развалинами древней крепости Гиркания, над их головами, его, Поли и Ари, которая тогда еще не была Ханной, задевая краем долину Мертвого моря, полусферой приоткрылась Сфера стойкости, которая каким-то таинственным, так и неразгаданным, так и непонятым образом была связана с их семьей, с их семейной тайной, теперь даже неясно, действительно ли бывшей тайной, да и бывшей ли вообще, и с тем, что они когда-то называли «легендой о предназначении». На следующий день он снова вернулся к Мар Сабе и Гиркании; теперь у него был отличный джип, даже со шноркелем, хоть и ездивший главным образом по скоростным шоссе, но на этот раз оказалось, что он съездил попусту. Ничего не произошло; для него там было пусто и одиноко. Тем не менее Митя решил, что опустить руки он еще успеет; с запасом еды и воды он перебрался в одну из пустующих пещер насельников напротив монастыря Мар Саба. Прожил там неделю, продолжал бы жить в пещере и дальше, но его прогнал израильский пограничный патруль, потребовав вернуться на территорию Израиля. Времена были неспокойные, да и вообще настали другие времена. Важным это возвращение уже не было; все это время пустыня лежала перед ним тяжелым замкнутым каменным морем, по ночам становящимся почти ледяным.
Но в ночь возвращения произошло и другое; в ночь возвращения ему приснилось горящее дерево сфер. Среди них, вглядываясь в свой сон, Митя отчетливо разглядел очертания Сферы стойкости. Утром он написал одному знакомому московскому историку-архивисту и, пообещав вознаграждение, приблизительно равное годовой зарплате архивиста, попросил найти все материалы, касающиеся судьбы трех братьев его прапрадеда.
То ли совсем обнищавший за годы разрухи девяностых и иллюзорного изобилия нулевых архивист чувствовал потребность отработать обещанные Митей деньги, то ли его представления о границе между релевантной и нерелевантной информацией, между хорошо документированным фактом, достоверным предположением и смелой догадкой действительно столь сильно отличались от Митиных, но через его многостраничный отчет Мите пришлось продираться с известным трудом, карандашом помечая то, что казалось важным и в достаточной степени подтвержденным документально. Сведя все собранное к оставшимся в сухом остатке немногим фактам, Митя выяснил следующее. Его прапрадеда звали Яковом Виталом; женился он относительно поздно, поскольку еще почти мальчиком был призван, как тогда говорили, в «николаевские солдаты». Много где побывал; воевал и в Туркестане, но вроде бы ничем особенным не отличился. Несмотря на то что по окончании долгой военной службы он мог выбрать место проживания, Яков вернулся назад в дом своего отца в местечке Ясеневка в черте оседлости.
У своего единственного брата (все остальные дети в семье были девочками, давно вышли замуж и разъехались) Яков выкупил его половину дома; женился на соседской девушке; с небольшими интервалами у него родились четверо сыновей. Используя армейские навыки, он быстро научился чинить несложную деревенскую технику; этим и зарабатывал. Много учился; в доме оставались книги отца, по договору с младшим братом они должны были достаться именно Якову. Яков еще принадлежал к тому перенасыщенному словами, размышлениями, смыслами и памятью еврейскому миру, от которого его детям достанутся лишь воспоминания о нелепых обрядах и чуть экзотической национальной еде, об особой манере себя вести и думать, о смешном и трагическом акценте. Время шло. Вспыхнули беспорядки 1905 года; снова всколыхнулась волна погромов; в местечке была создана «самооборона». Как бывший солдат, Яков учил добровольцев пользоваться оружием. Потом был опубликован Октябрьский манифест, и погромы пошли без перерывов, одной непрекращающейся тяжелой волной, перекатывающейся с места на место. Прошел слух, что эта страшная кровавая волна приближается к ним тоже.