Неожиданно для себя Митя почувствовал, что жизнь уже оказалась очень длинной, в этот момент он почти что увидел – не внутренним взглядом души, а обычным повседневным зрением, – как вдоль его памяти проплывают столь многие и странные образы времени, как будто он сам уже прожил тысячу лет, а люди из прошлого остались далеко в ушедшем и с каждой минутой тишины, с каждым шагом по тонущей в зарослях тропе остаются все дальше, кажутся все более расплывчатыми, обманчивыми, иллюзорными и ненадежными. Думая об этом все больше, забредая все дальше, Митя постепенно ощущал, как расширяется и его собственное сознание, открываясь всему прочитанному, вмещая его, как будто Древняя Иудея и Древняя Греция, первые города на Ладоге и Оке, серые полки, уходящие умирать под Танненбергом, и страшные блокадные зимы уже были с ним, а три тысячи лет прошли через его память и душу. Чуть позже и с еще большим удивлением он понял, что его сознание открывается не чему-то внешнему, а самому себе, что все это было с ним, наполняло его, хотя и затоптанное грохотом проходящего времени и тяжелым давящим скольжением повседневности. В этот момент Митю затопило безграничным чувством удивления и странной, почти безличной полноты; ему казалось, что стеклянный параллелепипед квартиры уже не бездвижно летит в воздухе, а, как корабль, плывет сквозь ветер и время.
Еще более неожиданным было то, что ему захотелось этими переживаниями хоть с кем-нибудь поделиться. Подобные желания не появлялись у него очень давно; в этом мире, где время всесильно, а воскресение невозможно, Митя давно привык принимать абсолютное человеческое одиночество как данность, спорить с которой было бы бессмысленным. И все же Аре он позвонил. В этой квартире она не была у него ни разу. С тех пор как он ушел с работы, Аря много раз обещала к нему зайти, но под разными предлогами раз за разом это откладывала. У нее уже было трое детей и, действительно, довольно много дел по дому. Но на этот раз она все же пришла. Едва на него взглянув, обошла квартиру, внимательно ее осмотрела.
– Для одного человека места здесь многовато, – сказала она.
Митя виновато развел руками.
– У тебя изрядный беспорядок. И плохо вымыты углы. Твоя уборщица халтурит. Тебе следует ее уволить.
Спросила, как он, что у него нового. Почему-то даже не поправила, когда он назвал ее Арей, а не Ханной; Митя промолчал и мысленно расчувствовался. Именно тогда он попытался рассказать ей о человеческой душе, которая, как корабль, плывет по исчезающей обманчивой дороге сквозь время и книги, наполняется ими и остается ими же опустошенной, но быстро понял, что слушает Аря невнимательно. Оказалось, что она пришла попросить денег в долг на покупку нового дома. «Почему же не хочет просто попросить? – подумал Митя. – Почему почти слово в слово, как в тех мейлах?» Чек он ей выписал сразу, на месте. Все это было очень неловко, и затягивать не хотелось. Тем не менее финал разговора оказался другим.
– Это, конечно, не мое дело, – сказала Арина, снова осматривая огромный застекленный куб гостиной, – но с первого взгляда видно, что у тебя депрессия. Тебе надо что-то с этим делать. И глюки твои нездоровые.
Митя кивнул. Когда она ушла, он упал в кресло напротив окна. Чувствовал себя так, как будто его только что сбило самосвалом и он пытается неуклюже отползти на обочину. Долго смотрел, как на западе прямо в море медленно падает тускнеющее южное солнце. Потом наступили сумерки; Митя задернул шторы. «Так ведь другим я денег не давал, – возразил он самому себе, – поэтому все логично». Он позвонил Асе, но ее не было дома. С тех пор как он купил для нее квартиру на севере Тель-Авива, у нее появилась неизвестная ему личная жизнь; подробности Ася не рассказывала, а Митя не спрашивал. «Жизнь уже была неожиданно длинной, – снова подумал он, – так что нет никакого смысла затягивать это дальше». По эту сторону ничто все было утрачено, и он не видел никаких причин эту агонию продолжать. Никогда он не был так близок к самоубийству; даже начал обдумывать конкретные действия. И все же тысячи прошедших лет, за эти месяцы собравшиеся в узком зеркале его памяти, продолжали протекать через его душу.