Семьи позажиточнее начали уезжать в более благополучные, спокойные или хотя бы лучше защищенные места. «Самооборона» постепенно редела. Обдумав все это, Яков решил отвезти семью к сестре жены в Екатеринослав. Екатеринославский погром был известен тем, что во время его евреи убили больше погромщиков, чем погромщики евреев. Так что Яков предполагал, что в следующий раз погромщики подумают дважды перед тем, как туда сунуться. В любом случае более надежного и спокойного места у него не было. Но уже на станции, оглянувшись, Витал посмотрел на разбросанные по низине и косогору дома их Ясеневки и понял, что остались здесь в основном бедные и беспомощные, старики и вдовы, дети и больные. Фаталистов, готовых безропотно встретить то, что им выпадет, было немного, а с годами становилось все меньше. Обо всем этом Витал написал в письме на идише, которое оставил жене в Екатеринославе; каким-то чудом, списавшись с украинскими коллегами, архивисту удалось разыскать и это письмо. В письме сообщалось, что к нему были приложены два документа на иврите. Одним из этих упомянутых в письме, но не найденных в архивах документов являлось описание видения сферы Гевура, вероятно то самое, о котором им рассказывал дед Илья на горячем галечном пляже в Алупке. Яков Витал писал, что это сообщение следовало прочитать каждому из его сыновей по достижении ими совершеннолетия в двенадцать лет в том случае, если по какой бы то ни было причине сам Яков Витал не сможет его им прочитать. Вторым упомянутым документом был запечатанный конверт, относящийся к той же сфере, но «так сказать, в более практической плоскости»; в случае, если Витал не сможет сделать этого сам, этот конверт следовало отдать сыну Якова, «ты сама знаешь, какому именно». Заканчивалось это письмо неожиданным в подобных обстоятельствах «до свиданья».
Дальнейшее было сравнительно подробно изложено в составленном несколько на горячую руку отчете следствия; судя по всему, отчет был основан главным образом на показаниях толстого Шмойеле, единственного участника «самообороны», к началу следствия все еще остававшегося в местечке. К тому времени число больших и малых погромов измерялось уже сотнями; не так редко погромщиков активно или пассивно поддерживали местные власти, говорили и о сочувствии к ним со стороны императора. Так что в подробном расследовании погромов мало кто был заинтересован, а в хаосе, наступившем после первой революции, ощутимо не хватало как квалифицированных людей, так и свободного времени. Тогда же, вернувшись из Екатеринослава домой, Яков обнаружил, что из всей «самообороны» в Ясеневке остались только пять человек, включая его самого и хромоногого Хаима, которого Витал иногда учил по книгам своего отца. Так что, в силу необходимости, командование пришлось принять Якову. Вероятно, писал Мите архивист, к тому времени они уже знали, что большинство погромов происходило по похожим сценариям, и постарались к такого рода развитию событий хоть как-то подготовиться. Обычно, как впоследствии утверждало следствие, зачинщики погромов оказывались приезжими; относительно организованно они приезжали по железной дороге, с криками и бранью начинали двигаться в сторону еврейских домов, увлекая за собой слободских, и в большинстве случаев успевали исчезнуть до появления первых полицейских или армейских частей.
Всем будущим участникам самообороны Яков предписал оборудовать отдельные места на чердаках, почти полностью завалив оконные проемы мешками с одеждой, картофелем и всяким мусором, оставив лишь узкие амбразуры для стрельбы. Уезжая, некоторые предполагаемые участники «самообороны» оставили соседям оружие, так что у трех из них оказалось даже по два ружья. Яков приказал им приготовить небольшие запасы еды, хоть и сомневался в том, что они потребуются. Дома он выбрал сам. В результате этих приготовлений обе стороны единственной большой улицы простреливались с высоких чердаков, а подступы к домам оказались в поле видимости и выстрела. Яков поднялся на каждый чердак, убедился в том, что, несмотря на узость, эти щели делали возможным относительно широкий угол стрельбы. Кого-то похвалил, кого-то покритиковал, но в целом остался доволен. Стрелять Яков советовал в первую очередь не по «своим», знакомым, соседским, неожиданно превратившимся во врагов и грабителей, уже находившимся в полушаге от того, чтобы стать убийцами и насильниками, а по незнакомым и приезжим. Потом, неожиданно для «самооборонцев», поскольку ни набожностью, ни сентиментальностью реб Яков вроде бы не отличался, он собрал совсем уж было упавших духом товарищей и сказал им, что во время своих ночных занятий видел сферу Гевура, что она будет хранить их и что Всевышний их не оставит. В его голосе не было безумия и была неожиданная уверенность, заставившая их поверить.