Но именно так и оказалось. Утром пипл все так же потрясал членами и грудями; эти сцены она уже видела в прошлый раз, и ее они не впечатляли, а вот Мите, похоже, было в новинку. Известная романтика в этом все же была; и Поля познакомила его с теми, кого знала сама. После завтрака они снова влезли в море. Подальше от моря народ был в основном одетый; видимо, это была форма загорания, подумала она, или происходила естественная дифференциация. А вот чего она не понимала, так это способности вот так вот часами плющиться на берегу; так что, не особо спрашивая, она вытащила Митю в поселок. Горами все это можно было назвать, конечно, очень условно, хотя слева от Планерского находилась настоящая гора, красноватая, скалистая, та самая, похожая на человеческое лицо, а вот справа до горизонта уходили холмы, мягко и полого спускавшиеся к морю. Они начали подниматься к могиле Волошина; непонятным образом Митя уже знал, в какую сторону идти. «Видимо, рассказали вчерашние девицы», – заинтересованно подумала Поля. Чтобы не сгореть в первый же день, она натянула широкую шляпу почти что до самых глаз. Горячий воздух наполнял легкие, а тело пропитывалось теплом; было чуть пыльно. Они вышли на безлесный гребень холма и по пыльному песчаному проселку дошли до могилы; большая красноватая плита лежала у одинокого куста. Отсюда было видно, как глубоко Коктебельский залив вдается в берег, а очертания скалистой горы, замыкавшей его с другой стороны, были отчетливы и пронзительны. Вода казалась глубже и синее, чем вблизи. Поля оглянулась по сторонам, и впервые за все это время у нее захватило дух.
А еще она подумала, что все здесь очень древнее. Вероятно, как-то так оно было еще тогда, когда сюда приплывали греки и их паруса скользили над горизонтом. «Вот так вот они вылезали прямо из моря, – подумала Поля, – а их встречали красноватые коктебельские холмы». Она сказала об этом Мите, и он кивнул; ответил, что тоже об этом думал. Это было не совсем той реакцией, которую Поля ждала, и она потащила Митю к костру, чтобы снова со всеми выпить. Сказала ему, что «Солнцедар» греки пили тоже; это не могло измениться. Еще через пару дней она сидела на берегу моря, вглядывалась в густую южную темноту, чуть холодеющую к ночи, и прогнала эту телегу лежавшей рядом хиппующей девице. Девица подкатилась поближе.
– Ты чувствуешь энергию, сестричка? – спросила она Полю.
Поля кивнула. Потом подумала, что в темноте ее не видно, и сказала:
– Еще бы.
– Значит, мы с тобой на одной волне. Магия времени. Ты откуда?
– Из Москвы, – ответила Поля с неохотой, которую попыталась скрыть.
– Я тоже с Москвы. Почти. Увидимся?
– Конечно.
Девица сняла одну из своих многочисленных фенечек, из которых ее одежда в данный момент и состояла, и надела ее Поле на руку.
– Чендж? – спросила она.
Отдавать свою единственную фенечку Поле не хотелось.
– Не могу, – ответила она. – Это на память.
Поля подумала, что сейчас от нее потребуется еще что-то выдумывать, но девица только погладила ее ладонь, и за это молчание Поля исполнилась к ней благодарности. Они обнялись и долго сидели молча, глядя на черную ночную воду, разбивающуюся о берег. В эту ночь чуть штормило.
На следующий вечер они с Митей отправились гулять вдоль берега. Начинало темнеть, и густая черноморская вода переливалась вечерними лучами. В теплом воздухе был слышен беспорядочный шум стойбища, оставшегося за поворотом скалы. Поля повалила его на спину, долго целовала, не давая ему не только подняться, но даже перевернуться, чувствуя его растущее нетерпение и продолжая мысленно над ним чуть подсмеиваться, а потом уселась сверху и раскачивалась, придерживая его руки за запястья.
– Ну вот, – услышала она чей-то голос, – и здесь трахаются.
– Блядь, – закричала Поля, – а нельзя ли, например, заткнуться?
Но все же слезла; момент им обломали. Митя снова поцеловал ее, потом замолчал; ей даже показалось, что он уснул. А Поля думала о бьющемся о берег Черном море, о выходящих из воды греках, о кораблях с высокими парусами, а потом ее мысль заскользила дальше, к тому еще большему и еще более древнему морю и совсем уже древним странам, к скалам, уходящим корнями по ту сторону прошлого, туда, где время проваливалось в тяжелую пропасть неизвестности. Звезды горели ярко и пронзительно. Поля подумала о своей причастности той глубинной стороне времени; она знала об этом, и, как тогда в Коломенском, эта причастность испугала ее, как навязанная и невысказанная тайна. Она попыталась прогнать эту мысль, ей стало не по себе. Она сидела на берегу, молча и растерянно смотрела на юг, сквозь черноту моря. Постаралась ни о чем не думать. Вокруг нее туда улетали, теперь улетали все больше, улетали и никогда не возвращались. Ей не хотелось думать о том, что это может произойти и с ней тоже.
В начале апреля Поля решила, что было бы неплохо сгонять в Ленинград.
– Папа, – сказала она, – они же запишут кучу прогулов.
– Запишут, – согласился он.
– А ты бы не мог?
– Нет, конечно. Я тебе что, зять Брежнева? И вообще, что тебе там вдруг понадобилось?