На следующее утро еще потеплело, и они полдня прогуляли по городу. Для тети Иры Митя был в институте, а Поля – в Русском музее; а дядя Андрей ни о чем их не спрашивал. «Похоже, – с облегчением подумала Поля, – что своими подозрениями отец с ним не делился». А еще через день действительно уехали на дачу.
– Ага, вот и политбюро, – радостно закричала Поля при виде Ленина на броневике. – А я уж начала скучать.
– Ты это о чем? – удивленно спросил Митя.
– Долго рассказывать.
Снега было еще много, но небо было уже не просто весенним, а ярко-голубым, как гораздо чаще бывает либо в жаркие, либо в морозные дни. Вокруг толпились ели и сосны без подлеска; красноватые стволы сосен на голубом небе. «Как здесь все по-другому», – снова подумала Поля. Почему-то в этот приезд она регулярно ловила себя на этой мысли. Проехали станцию «Солнечное», удивившую ее полным несоответствием названия здешним краям. А вот дом согрели быстро. Немного еды привезли с собой. «Только бы сейчас без соплей», – с немного тягостным ожиданием подумала Поля, но поцеловались коротко, а потом старые доски кровати и доски пола скрипели и раскачивались так долго, что Поле стало казаться, что над всеми этими елями и соснами она качается на качелях, все глубже увязая в голубом воздухе. Она сказала об этом Мите.
– Одевайся, – ответил он. – Можешь не очень официально, но тепло.
Они вышли в сад, и Митя действительно усадил ее на качели, точнее на привязанную к веревкам обычную доску; принес для нее перчатки. Поля надела перчатки и ухватилась за веревку; отталкивалась, вдыхала все еще чуть зимний воздух и падала в небо. А вечером следующего дня они сидели на другом краю поселка, в маленьком стеклянном кафе, которое, как объяснил Митя, здесь называли «стекляшкой», как, наверное, подумала Поля, и все подобные кафе по всей земле. В стекляшке продавали сваренные вкрутую яйца, и они целовались в полутемном углу. Поля остро ощущала, как неловко от всего этого Мите, наверное, даже немного страшно, и это еще сильнее ее подзадоривало.
– А мне все равно, – отвечала она с ехидной улыбкой. – Вернусь в Москву, а моя репутация разбита. Огонь потух и не дает тепла.
Они целовалась, и она снова смеялась, на самом деле ни на секунду не забывая, что все это немного игра, после которой ее ждет теплая, счастливая, жестокая и равнодушная Москва. Но потом она все-таки Митю отпустила, рассмеявшись, на этот раз коротко; стали спускаться от стекляшки вниз по косогору, вдоль соснового леса, к берегу залива. На берегу лежали лодки и было совсем темно, но почему-то именно в темноте Поле целоваться расхотелось; она села на холодное днище перевернутой лодки и стала смотреть в темноту залива.
– Я бы хотела здесь остаться, – вдруг сказала она. – Навсегда. Ты бы похоронил меня прямо здесь и поливал бы каждое утро из лейки, и сквозь меня бы проросла цветущая ель, как и полагается каждой еврейке. Ты бы, как вчера, указывал в разные стороны и говорил: вот тот большой двухэтажный дом – это дом Шостаковича, а эта времянка там, в глубине участка, – домик Ахматовой. А еще вода. Столько у вас воды. У нас так не бывает. Я всегда ненавидела вас за это.
– Нас? – изумленно спросил Митя. – Ненавидела? Кого нас?
– Ну не совсем ненавидела, – неловко объяснила Поля. – Скорее завидовала, хоть и знала, что у нас лучше. Я же тебе это говорила.
Митя промычал нечто невнятное.
– Мнешься, – продолжила она, – а ведь знаешь, что лучше.
Митя продолжал молчать.
– Вот за это я вас и ненавидела, нет, что ты, какое это ужасное слово, никогда вас не понимала, как будто вам ничего и не нужно. Но ведь так не бывает. И не может быть. Вы просто притворяетесь. Вам нужно то же самое, только еще больше.
– Бабушка, – ответил Митя, – говорит, что это так, потому что это север.
– Ерунда, – возразила Поля. – Чистейшая ерунда. Прости.
– За что прости? Ты ведь точно такая же. Тоже мне, Москва – тропический город. Тебе тоже ничего не нужно.
– Мне нужно даже слишком многое, – убежденно сказала Поля. – И это я тебе тоже говорила. Это вы можете сидеть в своих сизых болотах и гордиться безупречно прямыми проспектами. Мне нужно многое, – повторила она. – Включая ваш якобы север.
– Хорошо, – ответил Митя, как ей показалось, мысленно согласившись. – Тогда поехали.
– Снова? – еще более ехидно спросила она. – Сейчас? И куда на этот раз?
Она вдруг вспомнила, как это было в Валентиновке.
– На север. Ты же сама попросила.
– Идиот. – Она неожиданно осознала, что Митя говорит всерьез. – А еще вы привыкли, что ничто, решительно ничто не говорится у вас в простоте душевной.
– Наоборот, – возразил Митя, но как-то неуверенно. – Напрямую мы говорим как раз все. Почти.
Поля демонстративно пожала плечами.
– А еще я никогда не могла привыкнуть, что вы не понимаете разницы между словами и действиями. И вообще – как ты себе это представляешь?
Каким образом Митя это представлял, если заранее он вообще это как бы то ни было себе представлял, понять Поле так и не удалось, но на следующий день он смотался в город и назад вернулся уже с билетами на поезд до какого-то поля.