Идти до церкви было недалеко. Она и вправду была такая же, как в Кижах, деревянная, дощатая, коричневая, с пирамидальной колокольней и резными куполами; только, в отличие от Кижей, не музейная, окруженная приземистыми прямоугольниками северных пятистенков. Церковь была закрыта. По высоким ступенькам они поднялись на деревянную галерею, соединявшую ее с колокольней. Начинались ранние сумерки, и небо вспыхнуло красно-синими облачными полосами. Потом спустились к огромному пространству Онеги. Озерный ветер чуть пьянил; Поля дышала им медленно и глубоко. Она чувствовала себя взволнованной неожиданным, чуть забытым щемящим волнением; старалась не признаваться в этом и себе тоже. Но знала об этом; конечно, знала.
– Ладно, – сказала она, – поехали в следующую дыру.
Митя беспокойно на нее посмотрел, и Поля довольно поймала его взгляд. «Ага, – подумала она, – прикидывает, как будет ночевать в сугробе. Это тебе не в общий вагон с алкашами билеты покупать». Они остановили попутную машину; следующая деревня называлась Гимрека. В Гимреке деревянная церковь стояла на холме, на краю деревни. Было непохоже, что по ведущему к ней проселку кто-то вообще ездит, так что они пошли пешком. Поднялись на холм. К самой церкви подступал погост. «Живые, мертвые, – подумала Поля, – какая тонкая грань». Она почувствовала, что у нее в душе что-то сжимается то ли от осознания, то ли от предчувствия. Церковь казалась больше, чем в Щелейке, и совсем стемнело. Вокруг никого не было; внизу, в деревне, отрывисто лаяли собаки.
– А где мы собираемся ночевать? – наконец-то не выдержал Митя.
И в этот момент она все поняла; никаким проводником он здесь быть не мог. Так же, как и она, он не знал, где они находятся; он лишь коснулся этого огромного пространства. Ей стало не по себе, но одновременно ликующе хорошо; это было настоящим приключением. В душе вспыхивала смесь неопределенности, ожидания, страха и ликования.
– Пойдем поищем какой-нибудь здешний лабаз и спросим, – ответила она. – Не думаю, что в это время метро еще открыто.
Пытаясь изобразить уверенность, Митя шел рядом. Со стороны Онеги дул холодный ночной ветер. Они побродили по деревне, замерзая все больше. Единственный дом, смутно похожий на магазин, был заперт на массивный деревянный запор в железных скобах; внутри было темно. Митя вопросительно на нее посмотрел. Прошли еще метров двести; свернули в переулок. За особенно покосившимся забором, на крыльце, освещенном желтой лампочкой без абажура, возилась женщина; Поле показалось, что она сметает со ступенек снег. Поля подошла к калитке, постучала; женщина подняла голову.
– Бабушка, – спросила Поля, – можно у вас переночевать?
Старуха внимательно на нее посмотрела, подошла к калитке.
– Сколько вас? – сказала она.
– Митя и я.
– И что вы здесь делаете?
– Приехали церковь посмотреть, – жалобно ответила Поля, – заплутали.
– Церковь-то наша вам зачем?
– Мы студенты. Из Москвы.
– Точно вдвоем?
– Точно. И автобусы уже не ходят.
– Дураки городские. Думали о чем?
Снова посмотрела на них, внимательно, строго, оценивающе, чуть подозрительно. Отперла щеколду на калитке.
– Ладно, заходите, что ж мне с вами делать, безмозглыми.
– Спасибо, бабушка.
– Антонина Сергеевна.
Усадила их за стол, начала что-то готовить и греть, домашнее; добавила магазинных продуктов, скудных даже на фоне наступивших скудных времен. Подогрела по две кружки молока. Дом был чисто прибран, но и в нем чувствовалась подступающая разруха. Антонина Сергеевна жила одна. Ее муж погиб еще в войну, почти мальчишкой; сын давно уехал в Лодейное Поле, у него уж и дети были взрослыми. «Хоть бы приезжал иногда забор подправить», – подумала Поля. В тепле пятистенка она быстро отогревалась, наполнялась благодарностью. Митя понимающе и грустно на нее посмотрел.
– Я вам прямо здесь постелю.
– Спасибо, Антонина Сергеевна.
За окнами продолжал шуметь ветер; вдалеке проехала машина.
– Завтра дойдем до магазина, – тихо сказала Поля, продолжая отхлебывать из кружки теплое молоко, – и принесем все, что увидим.
– Не возьмет, – ответил Митя. – Да и нет тут ничего, скорее всего.
– Вот до завтра и придумай, как сделать, чтобы взяла. Иначе назад поедешь один. И ночевку будешь искать сам.
Митя кивнул.
– А церковь у нас красивая, – сказала Антонина Сергеевна. – Говорят, таких мало осталось.
– Очень красивая, – кивнула Поля. – И грустная.
– Только вот молодежь ни во что не верит. – Антонина Сергеевна задумалась. – Как вы там в Москве? – вдруг спросила она. – Там же кого только нет. И немцы, и католики, и татары, и евреи всякие.
Поля пожала плечами.
– Привыкли уже, – ответила она. Задумалась. На нее нахлынула смесь обиды, горечи и вины, но мысли расплывались.
– Ладно, дети, – сказала Антонина Сергеевна, – пора вам стелить и спать. Ночь уже. Спокойной вам ночи, – добавила, уходя к себе.