– Да где ж его нынче сыщешь… Говорят, в Большой Кусмор подался, вроде как народу там много болеет. Да я вижу, – окинув взглядом Антона, добавил он, – что особо лекарь-то теперь и без надобности.
– Очухался, – снова затараторил молодой. – Говорит, из Челноковки сам, а как оказался здесь уж не помнит.
– Из Челноковки? – удивлённо промолвил игумен.
– А что, есть тут вблизи такая или брешет? – Алексея Евгеньича опять стали одолевать сомнения.
Игумен задумался на мгновение, соображая о чём-то своём, в очередной раз осенил себя крестным знамением и сухо ответил:
– Есть такая… Брат мой покойный в тех местах обживался одно время. Да и мне там бывать приходилось.
– Ну тогда будет вам о чём поговорить, – заключил старший. – Мне тут лишняя возня со странными личностями тоже, знаешь, ни к чему. У нас дела поважнее. Так что забирай пока к себе, определи уж где-нибудь на время. Может, одёжка какая сыщется. Пусть отойдёт чутка да вертается назад в свою Челноковку.
– Хорошо.
– Ну а ты давай за игуменом ступай, – поднимаясь из-за стола, сказал Антону Алексей Евгеньевич. – Повезло тебе, что добрых людей повстречал.
* * *
За годы гражданской войны и последовавших за ней бедствий Воскресенская церковь, метрах в ста от дома, в котором очутился Антон, весьма обтрепалась. Построенная в конце восемнадцатого столетия, она пережила шесть правителей на российском престоле, но советскую власть пережить ей не удалось. Прихожан осталось немного, а вся утварь была тщательно переписана и оставлена в пользовании храма, но уже не как его собственность, а как целиком народное достояние. Впрочем, мысли Антона, пока они шли к трапезной, расположившейся между кубом и колокольней, были заняты далеко не историческим анализом, а рефлексией о своём более чем удивительном перемещении из Ачинска в Тамбовскую губернию. И более того, о перемещении из весны в глубокую зиму! Только уже внутри, в плохо отапливаемой и сырой зале, игумен заговорил:
– Как величать прикажете?
– Антон. Сергеевич, если угодно.
– А меня Фёдор. Но вы, верно, уже слышали. А можете звать отец Анатолий, так будет мне ближе. Зачем солгали курьерам про Челноковку?
– Ох, у меня к самому себе вопросов не меньше, полагаю, чем и у вас. И самогонка тут ни при чём. Вы не подумайте, что я умом тронулся, но я должен у вас спросить – какой сегодня день и… год?
Игумен поправил на груди крест и нахмурился, снова погрузившись в какие-то свои мысли.
– Восемнадцатое декабря сегодня. Год 1921-ый.
– Не может!.. – только и воскликнул Антон. – Так же такое быть-то могло?!
– Ну, по моему разумению, самым естественным образом, день за днём. А у вас, я вижу, провал во времени?
– Да тут не только во времени. Во всём провал, – и Антон рассказал всё то, что смог вспомнить в избе, ничего не придумывая.
Внимательно выслушав его, отец Анатолий заключил:
– Напрасно вы полагаете, что я могу счесть вас не в своём уме. С чудесами мне дело приходится иметь по долгу своей службы. А промысел Го̀спода он таков, что порой в обыденные представления не укладывается. Да и не один вы, кому случалось пропасть в овраге. Положим, не в том, у Варвары, но есть и другие. Про Волосов овраг приходилось когда-нибудь слышать?
– Нет.
– Ходит тут такая легенда.
– Что за легенда?
– Да вот как и вы в той истории, которую, как говорите, выдумали в избе, двое крестьян возвращались ночью домой из соседнего села, Архип Кузьмин и Иван Бочкарёв их звали. Зашли в овраг, и туман там был вот прямо как ваш. Казалось им, что недолго они плутали, но в деревне своей оказались только двадцать лет спустя.
– Неуж правда?
– Правда или нет, лично не проверял. В «Московских ведомостях», на которые все ссылаются, статьи такой не нашёл. Засомневался. Да и поспрошать было в Коломенском не у кого, потому что историю знали все, а очевидцев, как водится, никто. Но вам в теперешнем положении другого объяснения для себя не сыскать.
– Это верно. Выходит, мне ещё повезло, что только на полтора года несостыковка?
– Выходит так. И ещё одно сомнение моё вы утвердили… Вчерашним днём из Сарова я вернулся. Присутствовал на вскрытии раки преподобного Серафима… Эти двое, в избе… В правописании упражнялись. А в документе том подробнейшая опись всего, что при вскрытии обнаружилось. Я тогда ещё грешным делом поймал себя на мысли, что не Серафим вовсе в той раке. И отцы тамошние весьма странно себя вели. Не мудрено, конечно. Такое кощунство… Осквернить святыню да потом ещё выставить её на всеобщее обозрение да в осмеяние отвернувшихся от Господа… Теперь немало таких, церковь нашу вон по кирпичику разбирают. Стало быть, от страху могли и положить в раку чужое тело, прознав, что для вскрытия восьмой отдел во главе с Красиковым пожалует. Знали, что гроб пуст. Обвинили бы их в сокрытии тела. А там могли бы и расстрелять, дело-то ведь громкое. У этих не заржавеет.
Игумен продолжал поправлять на груди крест, словно пытаясь его укрыть. Чувствовалось, что вовсе не эта история про овраг более всего смутила его, а что-то совсем другое.