Заново осмыслить: политику сдерживания для Алексы (особенно для Долли), безопасность и возможное вмешательство. Может, мне стоит увеличить дозу ее лекарства?.. Привлечь Анну, ее мачеху, как предлагает Мохсин?
Или ей нужно оставаться активным участником?
Эти быстрые, в пределах нескольких минут, переключения с обычной личности на соблазнительницу, на убийцу приводят меня в ужас. Всем нам грозит опасность. Глава 60. Алекса Ву
Я кладу свой фотоаппарат на сосновый комод.
– А что, если вы обе сядете на кровать? – говорит он. Взгляд у него застывший.
Я беру Пой-Пой за руку и сжимаю ее. Я вижу, что Навид украдкой смотрит на белую майку Эллы – облегающую ее грудь без бюстгальтера плотнее, чем обычно, – на высокие каблуки ее туфель, на которых она выглядит на пару дюймов выше, чем полгода назад. Элла встряхивает завитыми волосами и наклоняется, чтобы поправить ремешок на туфле, при этом ее юбка лезет вверх, как флаг на флагштоке. Так она подбивает его на восхитительный риск, зная, сколь сильно это ему нравится. Он улыбается и гладит Эллу по щеке.
– Мне нравятся твои туфли, – говорит Пой-Пой.
– Спасибо, – говорит Элла, – они новые.
– Приглуши немного. – Навид указывает на дрянной пластмассовый CD-плеер.
Не спуская глаз с Эллы, которая уменьшает звук музыки, он берется за штатив фотоаппарата, удлиняет ножки так, чтобы он был вровень с кроватью. Элла теребит одинокую прядь. Неужели она флиртует? Интересно, а он обратил внимание на ее нервный смех? На подрагивание ее верхней губы? Я же знаю, что это означает: она взволнована или напугана. Изгиб ее спины намекает на секс. Она играет? Или все это всерьез?
Навид упирает руки в бока, он сосредоточен. Он проводит языком по губе. Пой-Пой прыгает на кровати.
– Я тоже хочу новые туфли, – заявляет она.
Никто ей не отвечает.
Я думаю о том, что объектив, разделявший меня и мир, всегда служил защитой от чего-то большего, чем физическая опасность. Он действовал как щит, давал возможность бороться с болезнью и оберегал от ужасных вещей: демонстраций, скорбящих матерей и семей, вынужденных покидать свои дома. На мгновение меня охватывает беспокойство: а вдруг та самая штука, что утоляла боль от моих усилий, теперь будет использована против меня.
Навид тыльной стороной ладони вытирает лоб.
– Ну вот, – наконец говорит он. – Можно отправляться.
Элла улыбается.
«Можно отправляться».
«Отправляйся медленно».
«Идти прочь? Нет».
«Да, иди».
«Иди, иди, иди».
«Уходи отсюда».
«Беги…»
«Я не могу уйти», – говорю я. Стая смотрит на меня из Гнезда.
Навид садится на край кровати и оглядывается то ли с предвкушением, то ли с волнением – мне трудно понять.
– Ты такая красивая, – говорит он, ловя Пой-Пой за руку. – Правда, она красивая?
Мы с Эллой отворачиваемся.
– Спасибо, – говорит Элла. – Шон тоже придет?
– Не сегодня, детка, – говорит Навид.
Я стою. Телу нужно сориентироваться. Унять дрожь. Мои ноги твердо стоят на полу.
Музыка, теперь уже тихая, переключается с танцевальной на R&B. Пой-Пой принимается в такт размахивать моей рукой и рукой Навида. Раскачиваться взад-вперед, как маленькая девочка, которую родители, держа за руки, ведут в школу.
«Брр. Иди. Иди. Иди. Уходи прочь. Беги…»
Долли приказано оставаться в Гнезде, Онир приглядывает за ней. Раннер ждет недалеко от Света, так, на всякий случай. Я смотрю на Пой-Пой, ненавидя себя за то, что собираюсь сделать.
Навид поворачивается к Элле.
– Вот, – говорит он, протягивая ей узел с одеждой и внезапно вставая. – Отведи ее в соседнюю комнату и помоги подготовиться.
* * *
Сидя по-турецки на полу, Ненавистница бананов бросает на меня быстрый взгляд. Я вижу, что лампу с бахромой переставили в центр комнаты. Там же сложены постеры Джастина Бибера, Кэти Перри и китайских поп-звезд, чьи имена я не знаю. В дальнем углу валяется сдувшийся шарик, оставшийся от празднования тринадцатого дня рождения.
На розовом матрасе лежит девочка.
– Не обращай внимания, – говорит Ненавистница, небрежно взмахивая рукой, – она в отключке. Такая доза К может сбить с ног мула.
«К?» – мысленно произношу я.
«Особый К, – сообщает мне Раннер, – кетамин. Седативное средство для лошадей: вырубает напрочь».
Я содрогаюсь.
Я глажу по руке эту девочку. На ее запястье белая бирка, как у новорожденных, на ней зелеными чернилами: «Лян, 14?»
Я спрашиваю себя, раз ее возраст неизвестен, баюкала ли ее на руках мама. Или предполагаемые четырнадцать лет она прожила в сиротском страхе? Может, мать ее и продала? Или эту женщину соблазнили деньги и лживые посулы Тао, который уверял, что будет заботиться о ее девочке, что она получит больше возможностей, больше развлечений?
Она шевелится.
«Заканчивай с фотографиями, и мы прямиком идем в полицию», – говорит Раннер.
Мгновенно успокоившись, зная, что я здесь в последний раз, я сажусь на матрас. Пой-Пой садится рядом.
– Увидимся, – говорит Ненавистница бананов, скатывает журнал и берет его как дубину. – Мне нужна еда.
