В поисках Очаровательной веснушчатой официантки я тоже оглядываюсь по сторонам, но ее нигде нет. Может, у нее выходной, думаю я, представляя, как она несется вдаль на мотоцикле своего приятели и ветер треплет ее оранжевые волосы.
– Мне трудно вставать по утрам, – начинаю я.
– На тебя не похоже.
– Я придумываю всякие предлоги, чтобы не идти на работу. Все так же, как когда умерла Клара.
– Ясно.
Пауза.
– Так что, возможно, это никак не связано с твоей практикой, – говорит он, теребя свой завязанный виндзорским узлом галстук. – Может, все дело в тебе. Дэниел, что происходит?
– На прошлой неделе мне захотелось выпить, – говорю я.
– Извини, – твердо говорит он, – но это не вариант.
Наконец к нашему столику подходит официантка. Очаровательная, но без веснушек.
– Большую бутылку газированной минералки. Два стакана, спасибо, – заказывает Мохсин.
Официантка кивает и уходит.
– Если бы я передал Алексу, какой был бы протокол?
– Только Алексу?
– Я чувствую, что она нуждается в специфическом анализе.
Он, щурясь, смотрит на меня, замечает, как подрагивает моя нижняя губа.
– А что на самом деле беспокоит тебя?
– Я не чувствую себя достаточно подготовленным.
– Ну, продолжай.
– Мне следует передать заботу о ней кому-то еще. Я слишком сильно вовлечен. Слишком сильно привязался. Часть меня хочет пойти в «Электру» и…
Он вздыхает.
– Что, ты теперь у нас психиатр-дружинник?
– Я должен передать ее кому-то, – наверное, женщине.
– Это не ответ.
– Я чувствую себя импотентом.
– В буквальном смысле? Или метафорически?
– Метафорически. Должен добавить, что только с ней. У меня пятнадцать пациентов, у большинства состояние стабильное или улучшилось. Но с Алексой все по-другому. Ее деформирующее расстройство – это для меня слишком.
– Было бы гораздо больше вреда, если бы ты сейчас отказался от нее.
– Серьезно?
– Да. Ты достаточно подготовлен для этой работы, даже больше чем достаточно. Ты устал. Она травмирована. Что происходит с твоим контрпереносом?
– Мною владеют два чувства – бессилия, безрезультативности и беспомощности. Вот поэтому я и спросил у нее адрес.
– Это три.
– То есть?
– Ты сказал, два чувства, а назвал три.
– А. Ну, наверное, тут главным образом бессилие.
– Вот так и Алекса себя чувствует, только ее чувства в сто раз сильнее. Слушай свой контрперенос. Это лучший из всех твоих инструментов, если не считать твой мозг. Не забывай, можно прочитать горы книг и считать себя невероятно умным и проницательным мастером интерпретаций, но в конечном итоге именно подлинные чувства и контрперенос наполняют смыслом работу. Дают прямой результат, открывают окно в подсознание пациента.
Пауза.
– Послушай, неспособность Алексы контролировать свое желание и свою жизнь – это нравственная проблема. Кто-то скажет, что ее патология носит политический характер. Ты должен добиться, чтобы она осознала это.
Приходит официантка с нашей водой. Ставит два стакана и наполняет их.
– Что бы вы хотели заказать? – спрашивает она, доставая ручку и блокнот.
– Краба, – отвечает Мохсин. – Две порции.
– Хорошо, – говорит она и уходит.
– Так что ты говорил?
– Ты должен добиться, чтобы она осознала свою патологию.
– Согласен. Но когда я оказываюсь лицом к лицу с Долли, самой младшей из ее личностей, я иду на попятный. Она такая уязвимая.
– И как это тебя характеризует? Твоего внутреннего мальчика? Может, есть вещи, которые нужно проработать именно тебе?
Я киваю, соглашаясь.
– Я тоскую по Кларе и почти не вижусь с матерью, – говорю я, и от печали мое горло сжимает спазм. – А теперь еще Моника хочет ребенка.
– Великолепное трио.
Я опять киваю, потягивая пузырящуюся воду.
Мохсин накрывает мое запястье ладонью.
– Ты подавлен. Переполнен.
Мне хочется плакать, но я сдерживаюсь, опасаясь вызвать раздражение у Мохсина. Вместо этого я лезу в свой «дипломат» – я отвлекаюсь, чтобы унять свою боль.
– Алекса оставила мне вот это в регистратуре перед моим отпуском, – говорю я, подавая ему тонкий конверт из манильской бумаги.
«Мистеру Говоруну,
Я нарисовала это для вас. С любовью, Долли».
Мохсин улыбается.
На первом рисунке орангутанг. Штриховой рисунок большой, небрежный, но чрезвычайно точный. Он сделан янтарным карандашом и почти идеально изображает раскачивающуюся обезьяну. Длинная шерсть развевается, руки крепко сжимают две свисающие лианы. Я обращаю внимание на выражение крайней сосредоточенности на лице орангутанга, в частности в его глазах. На втором рисунке гиббон, он опять изображен с потрясающей детализацией. Его жилистая рука тянется к чему-то очень похожему на толстую веревку. На третьем – макака-резус и ее малыш. Мать и ребенок сидят на корточках, их ладони открыты, они обнимают друг друга. Хотя рисунок не такой детальный, как орангутанга и гиббона, он нравится мне больше всего. Думаю, это из-за моего глубокого уважения к психологу Гарри Харлоу и его наблюдениям за проволочными суррогатными матерями, к его открытиям, которые изменили наши представления о природе любви.
– А она талантливая, эта младшенькая. Творческая личность, – говорит Мохсин, кладя рисунок матери и ребенка поверх двух других.
