Усталость уже подбирается ко мне раньше времени, в глазах ощущается напряжение. Я замечаю, что на кушетке рассыпана мелочь – видимо, вывалилась из кармана, – но не хочу, чтобы Шарлотта видела, как я собираю ее, поэтому жду, когда она сядет.
Шарлотта предпочитает приставной стол. Сегодня она одета довольно эксцентрично, она словно завернута в «варенку» из ярких цветов, которые выглядят вполне оптимистично по сравнению с ее обычными черными и серыми тонами. У нее на одном пальце кольцо, очень похожее на те, что вываливаются из рождественских хлопушек или попадаются в пластмассовых яйцах из автоматов с игрушками в торговых центрах. Пока я таращусь на кольцо, Шарлотта наблюдает за мной, затем быстро прячет руку под бедро.
– Думаю, санитар Кеннеди втюрился в меня, – начинает она. – Он сидел со мной. Помогал собирать мозаику.
– Втюрился? – говорю я.
Она смотрит в пол.
Молчание.
«Никогда не трудись за пациента, пусть он сам идет к тебе».
Питер, санитар Кеннеди, пришел к нам полгода назад. До этого он работал в психиатрическом отделении где-то на севере Англии. Он мне сразу понравился, своими терпением и заботой о пациентах он разительно отличался от других санитаров и санитарок. Природа наделила его эффектной линией волос с мысиком и пронзительными темными глазами – как у сипухи. По какой-то причине это способствовало моей привязанности к нему. Не могу сказать, что я особенно расположен к сипухам или к другим видам сов, просто его внешность не представляла большой угрозы или конкуренции.
Шарлотта все еще углублена в себя, ее заинтересовал вид за окном.
Я вспоминаю официантку, подававшую мне лосося в соусе терияки. Изящные очертания ее груди под мягкой блузкой. Отблеск полуденного света на ее малиновых волосах, густых и кудрявых. Веснушки, похожие на коричную пыль. От таких фантазий меня должны бы мучить угрызения совести, но моя преданность Монике не поколебалась ни на йоту. Дрянь я человек.
Шарлотта щелкает пальцами, вырывая меня из задумчивости.
– Алло! – раздраженно рявкает она.
Я привожу в порядок лицо.
– Все вы, мужики, одинаковые.
– Довольно категоричное заявление, вам не кажется?
– Вы сидите здесь и томитесь от скуки. Вам совсем не интересно, – цедит она.
– Это ваше предположение, – говорю я и щиплю себя за правую ногу.
Она смотрит на меня, вглядывается в мое лицо в поисках ответов, но я ничего ей не выдаю. Щипок вернул меня в нужное русло. Заставил сосредоточиться.
Я опускаю взгляд в свои записи, откашливаюсь и переворачиваю пару страниц, чтобы потянуть время.
– На прошлой неделе мы говорили о том, что вы чувствовали себя отвергнутой отцом. Что он игнорировал вас. Мне вот интересно, не проигрываем ли мы сейчас те события, – говорю я.
Шарлотта смотрит на свои ноги, борется с подступающими слезами. Я представляю, как она пытается затолкать эти слезы в клетку достоинства, не желая, чтобы я видел, как она уязвима.
– Ублюдочные предположения, – говорит она, – всегда все портят.
Я чувствую, что моя усталость куда-то исчезает. Теперь я весь внимание, сострадающий и чувствующий.
– Это точно, – улыбаюсь я.
Шарлотта появилась в «Глендауне» три года назад с клинической депрессией и склонностью к суициду. Ограниченная в контактах с оставшимися родственниками, она имела несуществующее желание заботиться о себе и работать, а ее интересы ограничивались собиранием мозаик. Возникающие миры из картонных кусочков упорядочивали ее сознание.
В детстве Шарлотта жила в Айлингтоне, на тихой зеленой улочке. По соседству обитал мужчина по имени Том, он жил один с тремя кошками. Кошки бродили по садам, делая различные подарки в виде мышей и птиц. Шарлотта очень привязалась к кошкам.
Том медленно, но упорно входил в жизнь Шарлотты и ее семьи, предлагая то помочь по саду, то починить что-нибудь в доме, то, естественно, посидеть с ребенком. Том был таким милым. Таким дружелюбным. Просто идеальный сосед. До тех пор, пока Шарлотта не отказалась играть с ним в «музыкальные стулья», только в его варианте он попытался засунуть руку ей в трусики. Шарлотта сказала «нет». И тогда ситуация приняла ужасный оборот. Если она не согласится играть, кошки будут наказаны, заявил Том. И она позволила ему сунуть в нее свои толстые пальцы.
Родители назвали Шарлотту лгуньей. Обвинили в том, что она любыми способами хочет привлечь к себе внимание. Ведь Том такой душка, Тому можно доверять. Что она такое удумала? Отец стал игнорировать ее. Ты все выдумываешь, безапелляционно заявляла мать. А Том? Ну, Том в конечном итоге съехал, вероятно, перебрался на такую же тихую улочку в дом по соседству с какой-нибудь маленькой девочкой. Милашка Том.
