Довольный своей работой – целой стаей отличных собак, – он бросает журнал в мусорную корзину за прилавком.
– Итак, сегодня твой последний вечер, – говорит он, пряча ножницы в задний карман.
Я киваю.
– Спасибо за все, – говорю я. – Если у вас будет запарка, если вам понадобится кто-то…
– Нет. Хватит с тебя обедов и мытья посуды, – заявляет он, взмахивая рукой. – Теперь ты фотограф.
Он протягивает мне конверт.
– Это тебе, – говорит он, – на покупку нового фотоаппарата.
– Я не могу…
– Бери, – настаивает он.
Потрясенная, я бросаюсь ему на шею и крепко обнимаю. Мистер Чен остается сдержан, тверд, как доска, однако я знаю, что ему приятна моя благодарность: его улыбка ширится, глаза увлажняются. Звучит невысказанное: «Я буду по тебе скучать».
– Вот, смотрите, – говорю я, разворачивая газетный лист. – Это я фотографировала.
– Ты?
– Я, – отвечаю я.
– Здорово.
– Спасибо. Фокус был на вот этого участника демонстрации. Он из «Черных революционеров Лондона», – я тычу пальцем, – а вот закусочная, которая обманом завлекала нелегалов и нанимала их на работу. А потом заявляла на них властям, и их депортировали.
– Домой?
Я киваю, замечая, что мистер Чен мрачнеет. Тоскует, наверное, по дому, по Синину. Его история иммиграции такая же, как у моего отца, который тоже приехал в Англию с надеждой на лучшую жизнь.
Путешествие моего отца включало два морских перехода, ночной поезд и дорогу автостопом в обществе человека, которому он совсем не доверял. Когда отец наконец-то добрался до острова Тэтчер, «Дюран Дюран» и рыбы с жареной картошкой, дальнейший путь он проделал пешком. Обувью ему служили мешки для мусора, обмотанные изолентой. С деньгами было туго, а водонепроницаемые ботинки стоили дорого. Как мне рассказывала мама, от него она узнала, что изолента предназначалась не только для того, чтобы защитить ноги, но и чтобы сконструировать из мешков что-то похожее на обувь ковбоев. Так что, когда мой отец прибыл в Англию, его ноги были не только сухими, но и обуты в нечто стильное.
Обычно отец держал свою обувь в безукоризненно чистых коричневых коробках, которые составлял стопкой рядом с кроватью, и в детстве одной из моих обязанностей было мыть и чистить ее. Этому он научил меня сам. Каждую пятницу по вечерам ботинки выставлялись за кухонную дверь. Они напоминали огромных черных жуков.
«Три сильнее, куколка, – говорил отец, проверяя, есть ли изъяны. – Вот так. А теперь будь хорошей девочкой и займись моими рубашками».
В то время я была рада получить его одобрение, даже если ради этого приходилось батрачить на человека, который считал себя безупречным и наделенным правом использовать рабский труд. Его слова: «Могу и буду» были вырезаны на столбике кровати. Они были для него каким-то коварным и трагическим заклинанием, когда он стоял и с улыбкой наблюдал, как я глажу и чищу.
* * *
Элла стоит, привалившись к своему «Фиату Пунто» на противоположной стороне улицы.
– Готова? – спрашиваю я.
– Я уже родилась готовой. – Она улыбается и протягивает мне свой «косяк».
Наш ночной мир наполнен музыкой и ветром, он полон жизни. Словив приятный кайф, я смотрю на Эллу – волосы уложены с помощью фена, брови подведены темным, ее окутывает мускусный запах незнакомых мне духов. Я едва узнаю эту новую резкую версию ее самой. И одежда у нее другая, дизайнерская, плотно облегающая тело, как у модели. Трехдюймовые шпильки сочетаются с клатчем.
– Новые туфли? – спрашиваю я.
– Взяла их в «Электре», – отвечает она. – Они стояли у девчонок в гардеробной. Там так много всего! Если хочешь, я и тебе что-нибудь принесу. К примеру, новую куртку.
– Нет, спасибо, – говорю я с непоколебимой прямотой. – Мне будет в этом некомфортно.
Я замечаю, как нас тут же рассекает холодок. Различие между нами очевидно, но о нем речи нет. Мысленно я пытаюсь не обращать внимания на то, как сильно (слишком сильно) мы отдалились друг от друга, и тихо уговариваю себя не судить (слишком строго).
«Ей нравятся те привилегии, что дает работа, – успокаиваю я себя, – вот и все».
«Ты не признаешь очевидного», – с пренебрежением говорит Раннер.
«Я знаю, что ты права, – признаюсь я. – Если честно, мне противно, какая она непостоянная и легкомысленная».
«Так скажи ей. Не превращайся в стороннего наблюдателя, черт побери, как Анна. И убедись в том, что она поняла: все это неправильно».
«Не беспокойся, – говорю я, высовывая руку в окно и ловя воздух. – Скажу. И очень скоро».
Мы с Эллой раскачиваемся в такт музыке, однако думаем мы о совершенно разных вещах. Я останавливаюсь на этой мысли, вспоминая о том, как больно мне было, когда наши с ней вкусы и идеи вступали в конфликт. Однако сейчас я пытаюсь принять наше несходство и надеюсь, что наша любовь друг к другу преодолеет ее слепое раболепие перед работодателем.
– Черт, я под завязку! – восклицает Элла и жмет на газ. На ее лице злобная полуулыбка. Она щурится. И пока я продолжаю не признавать очевидного, часть меня тайком приходит к выводу: все это может превратиться в нечто несладкое, наша дружба в опасности.
* * *
