Мы смеемся.
* * *
Некоторое время назад я работал с одной молодой женщиной по имени Кэтрин. Она рассказывала, что после наших сеансов по дороге домой покупает себе сладкую выпечку. Я считал, что поступаю ужасно умно, предлагая интерпретации вроде «Вы чувствуете потребность подсластить наши сеансы» или «Печенье дает вам утешение и ослабляет боль». В какой-то момент наша работа застопорилась. Нам просто некуда было двигаться дальше. Я лишал ее любой возможности самораскрытия. Так было до тех пор, пока я не обсудил нашу работу с Мохсином и он не предложил мне ослабить нажим.
«Спроси у нее, какое именно печенье, – сказал он. – Побольше любопытства, поменьше интерпретаций».
Я последовал его совету и получил подробную лекцию о сладкой выпечке – что она собой представляет, почему Кэтрин делает тот или иной выбор в какой-то конкретный день. Почему, когда она чувствует себя отвергнутой, она выбирает клубничные пирожные – такие же, что по воскресеньям пекла ее мать после того, как отец однажды утром ушел и больше не вернулся. Что когда она злится, она выбирает трюфели.
«Их можно есть целиком, – объяснила она, – и много».
В те дни, когда Кэтрин была в меланхолии, она ела круассаны с миндалем. Она медленно снимала один тонкий слой за другим, пока меланхолия не покидала ее; к этому моменту она уже добиралась до миндальной начинки – это была награда за избавление от меланхолии.
Вспоминая об этом, я признаю, что моя неуклюжая интерпретация истории Алексы принесла так же мало пользы, как и моя работа с Кэтрин в самом начале нашего пути.
«Ослабь нажим, – говорю я себе, – не рассказывай ей, что она думает или чувствует. Это задушит ее и помешает анализу».
* * *
– Я люблю личи, – продолжает Алекса. – А вы?
– С мороженым, – говорю я.
– О, а как насчет измельченных фисташек или сиропа?
– Звучит заманчиво.
– Когда я была маленькой, мой папа делал один фокус. Он очищал верхушку личи и одним движением вынимал мякоть, – со смехом рассказывает она, – притворялся, будто это его глаз. – Она качает головой.
– Приятное воспоминание? – спрашиваю я.
– На него иногда находило.
– Только редко, насколько я помню.
Молчание.
– Я не допущу, чтобы он сегодня испортил мне настроение, – весело говорит она. – Ведь это правильно, да?
– Правильно.
– Наверное, у меня улучшение.
Молчание.
– Верно? – настаивает она.
Не желая потакать ей, я отвечаю ей взглядом.
Она откашливается.
– Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком.
– Молодец, – хвалю я.
Она смотрит на меня, кажется, благодарная за похвалу.
– Боюсь, я становлюсь все более зависимой от вас, – говорит она дрожащим голосом.
– Всего три месяца, и ты уже зависима?
– Мне так кажется.
– Это имеет какое-то отношение к моему отъезду в следующем месяце?
Она кивает.
– Тогда нам придется потратить на это время, – говорю я, – и ты расскажешь мне, что ты чувствуешь. Как мой отъезд может инициировать твои предыдущие разлуки или утраты. Например, утрату твоей матери.
– Я пыталась на прошлом сеансе.
Я отлавливаю воспоминания о том, что она говорила, подумываю о том, чтобы заглянуть в записи, но вдруг в памяти всплывают ее слова: «Пожалуйста, не уезжайте, пожалуйста, останьтесь».
– Ты просила меня не уезжать, – мягко говорю я, – остаться.
– Знаю. Я выгляжу смешной.
– Я не согласен. Я думаю, ты была откровенна.
– И смешна.
– Может, немного пунитивна[22].
Она улыбается.
– А что, если провести отпуск здесь, в «Глендауне»? – шутит она.
– Сомневаюсь, что погода будет подходящей, – говорю я.
– Я слышала, здесь, в вашем буфете, готовят неплохую «Маргариту».
– Лайм меня никогда не прельщал.
– А «Манхэттен»?
– Или виски.
– А коктейль с личи? – Она подмигивает.
– Вот это я понимаю, – смеюсь я.
Она встает, и на этот раз между нами возникает игривая нежность. Дерзкий коротенький танец с коктейлями одновременно и приятный, и спонтанный, он отличает этот сеанс от предыдущего. Я отмечаю ее раскованность и собственное одобрение. Ее игра способна вдохновить любого психоаналитика, она подпитывает радость, когда мы начинаем падать духом, иногда чувствуя себя недооцененными. Когда в нас медленно, но упорно нарастает разочарование, накопленное за годы отдачи.
Глава 26. Алекса Ву
Клуб закрывается. Уродливый свет. Стулья со скрежетом выдвигают, переворачивают и ставят на зеркальные столики, освобождая место для команды, которая будет убирать весь этот грех. Элла чувствует мое беспокойство. Следы нашей ссоры из-за ее выступления не исчезли, ее предложение не приходить в «Электру», брошенное с раздражением и злостью в прошлом месяце, все еще сохраняет свой отзвук.
Джейн, сидящая на барном стуле, поворачивается к нам. Ее глаза покраснели и опухли, в них слезы. Сильви сидит рядом с ней и с озабоченным видом гладит ее по руке. Я вижу ссадины на красивых скулах рыжеволосой. Сизые синяки на ее коленке. Она вздрагивает, как напуганный заяц, когда мы подходим. Шон расставляет чистые стаканы на верхней полке барной стойки.
