– Ты и в самом деле хорошая, – наконец говорит она, ее взгляд возвращается ко мне. – И ты должна всегда помнить и об этом.
Вспышка.
* * *
Робин наклоняется и целует меня в шею.
– Если ты не позвонишь мне, я пойму, – говорит она. – Но если позвонишь, готовься… к чему-то ошеломляющему. К чему-то настоящему.
Я смотрю в сторону. Ее слова распаляют. Во мне расправляет крылья птица, и я боюсь, что если она подлетит к солнцу слишком близко, то опалит крылья и погибнет.
Глава 25. Дэниел Розенштайн
– Сколько времени ты потеряла?
– Пару часов, – отвечает она, расправляя ковер между нами. – Может, четыре, максимум пять.
– Ты собираешься снова встречаться с ней?
– Не знаю, может быть. – Она пожимает плечами, глядя на двух ссорящихся пациентов в саду. – Но Раннер, думаю, будет.
– А ты? – спрашиваю я.
– Она очень мила. – Она снова пожимает плечами. – Но…
– Но? – Я внимательно слежу за ней.
– Не знаю, – говорит она, – что-то боязно.
– Почему?
Молчание. Она отводит взгляд. Отказывается удовлетворить мое любопытство.
Сегодня она пришла на пятнадцать минут раньше. Застала меня как раз в тот момент, когда я, грезя наяву с куском вяленой говядины, вышел из-за угла. Застигнутый врасплох, я спрятал мясо за спину, словно воришка. Зачем кому-то, особенно моим пациентам, знать, что я завтракаю нездоровой едой.
– Я рано! – Ее голос звучал радостно. – Жду здесь назначенного часа. Границы! – Она подмигнула.
Я улыбнулся.
– Скоро увидимся, – сказал я, закрывая дверь кабинета.
* * *
Сегодня ее волосы распущены. Поверх бледной блузки на плечи наброшен пуловер, поверх трикотажных лосин надета коротенькая джинсовая юбочка. На руках позвякивают браслеты всевозможных форм и расцветок. Эксцентричный у нее вид, думаю я. Странный. Я задаюсь вопросом, кто сегодня утром выбирал этот наряд, потом решаю, что выбор был сделан несколькими идентичностями, причем каждая из них не могла определиться или боролась с другими за право голоса. Я представляю, как они, Стая, дерутся за власть, будто враждующие сестры.
Мы сидим в молчании, и я языком выковыриваю кусок говядины, застрявший между передними верхними зубами, и гадаю, осознает ли Алекса, что ее страх перед интимной близостью связан с самоубийством матери. Понимает ли она, что ночь с Робин сбила ее с курса и что ее тоска станет невыносимой.
Она ерзает в кресле, одергивает юбочку.
– Извините меня за прошлый сеанс, – начинает она.
Пауза.
– За что конкретно?
– За то, что так близко подошла к вам. Я растерялась. Простите.
– Границы важны, они…
– Знаю, – перебивает она твердым голосом. – Вы говорили это раньше.
– Они обеспечивают нашу безопасность, – заканчиваю я.
Она смотрит на ковер, судя по всему, ей стыдно.
– Каждый раз, когда кто-то показывает мне, что я ему небезразлична, – говорит она, – я начинаю думать, что должна переспать с ним, хотя и понимаю, что это ошибка.
– Ты чувствуешь себя обязанной этому человеку?
– Наверное.
– Объедки, – говорю я.
Она озадаченно смотрит на меня.
– Твой отец предлагал тебе объедки, и ты была ему благодарна. Часть тебя считала, что ты обязана ему – сексуально.
– Да.
– Так вот, ты ничем не была ему обязана.
– Знаю. – Она робко улыбается.
Между нами повисает молчание.
– Прости, – говорю я, – я все еще вынужден указывать тебе на то, что ты не видишь.
– Я просто хочу чувствовать себя любимой, – шепчет она. – Мы с вами так близки… и мне это приятно. Мне это понравилось. Простите.
Я представляю, как она выворачивает себя наизнанку – и сердце оказывается на рукаве.
– Очень часто, когда двое сближаются, – говорю я, – их чувства приобретают эротическую окраску.
Она поднимает голову – в ее взгляде страсть.
– Иногда я упускаю момент сближения, – говорит она, – и сразу перескакиваю на похоть.
– Как это получилось с Шоном? – спрашиваю я.
Она кивает:
– А Раннер проходит через всю стадию близости. Ей это нравится. Помогает чувствовать себя цельной, ну, вы понимаете.
– Как прошлой ночью?
Она улыбается. Другой улыбкой, кокетливой.
– Чувства были другие… нежность.
Я наклоняюсь вперед.
– Доверие? – предполагаю я.
– И доверие, – соглашается она.
Она облизывает губы, опускает глаза.
– Мы просто… разговаривали. Робин приготовила мартини с личи. – Она хихикнула. – Мы много выпили.
– Алкоголя? Он раскрепостил тебя.
Она смотрит на меня и вдруг поджимает губы – она явно недовольна. Я понимаю: моя интерпретация оказалась преждевременной. Теперь нас разделяет жирный и длинный отрезок расстояния. Проклятье.
– Нет, – говорит она, – он нас не раскрепостил. Нам было хорошо. Весело. Надежно.
Я опасаюсь, что охладил ее пыл. Пристыдил и каким-то образом разоблачил ее.
– Прости, – говорю я, пытаясь вернуть момент, – я не хотел делать предположения.
– Ладно, – снисходит она. Хотя полна подозрений.
– Похоже, вы с Робин отлично провели время, – игриво добавляю я, понимая, что пока еще мне не удалось вернуть ее.
– Гм.
– Прости, – повторяю я.
– Ладно, Дэниел. Все нормально.
– А как насчет мартини с личи? Это вкусно? – спрашиваю я.
– Ага. – Она сияет, ее настроение поднимается и, как камешек, брошенный в озеро, гасит все волны. – Убойная штука!
