Я возвращаюсь в спальню. Робин там уже нет. Я не знаю, то ли лечь в постель, то ли отправиться искать ее в лабиринте прославленного белого шика. Я смотрю по сторонам и вижу на туалетном столике с зеркалом стопку тоненьких книг со стихотворениями, хорошо зачитанных, явно любимых; копию Баскии[20] с десятком пылающих пионов в античной вазе. В изящном шкафу висит длинное винтажное кимоно с ручной росписью в виде глицинии и журавлей по вороту. Звук шагов вмешивается в мое любопытство.
В дверях появляется Робин, на ней кремовый кашемировый халат, и она принимается теребить концы пояса, когда наши взгляды встречаются.
– Кофе? – спрашивает она, идя ко мне.
«Будь с ней любезна, – медленно говорит Раннер ледяным тоном. – Не уходи от нее слишком быстро, познакомься с ней поближе».
– Спасибо, – говорю я. – Я пью черный.
– Сахар?
– Да, пожалуйста.
Робин подходит ко мне и целует в губы.
– Но сначала… – Она улыбается, обхватывая меня за талию.
Мы движемся к кровати, и где-то внутри я чувствую, как нарастает либидо Раннер, как у нее в животе порхают бабочки.
«Ладно, получай, – говорю я, – ведь она тебе нравится».
Раннер улыбается из Гнезда, с бешено бьющимся о ребра сердцем она высовывает согнутую ногу, будто это драгоценный дар. Я понимаю намек: я могу сделать точно так же, чтобы Робин дотронулась до ноги.
«Разбуди меня, когда все закончится, – зевает Онир. – Меня все это не привлекает – уж больно она стара».
Я молчу, вспоминая:
«Мы можем обновить самих себя – чуть-чуть».
* * *
Робин подает мне чашку кофе. Запах знакомый, сладкий и интенсивный. Она кладет руку мне на живот и постепенно сдвигает ее к бедру. Я придвигаюсь поближе. Ее прикосновения гармоничные и волнующие, она наблюдает, как я медленно пью кофе.
– У тебя есть подруга? – спрашивает Робин.
– Нет. – Я улыбаюсь, замечая, что Раннер, сидя в Гнезде, курит уже вторую «Лаки страйк».
– А хочешь иметь? – сияет Робин.
– Может быть, – кокетничаю я.
Она смеется, откинув голову. В ее поведении чувствуется вальяжность, пятьдесят три года научили ее раскованности в беседе и сексе. Я вижу, что она абсолютно расслаблена, что она великолепно владеет собой и отдает себе отчет в том, на что направлены ее старания. Моя душа поет, и поет она арию надежды.
«Я же говорила тебе, что она великолепна», – шепчет Раннер.
«Ты права», – соглашаюсь я.
Я на мгновение пытаюсь представить себя через три десятилетия. А получится ли у меня с таким же шармом и уверенностью в себе спрашивать у женщины в два раза моложе меня, согласна ли она на свидание?
– Мне нравится быть с тобой, – улыбается Робин. – Мне так приятно.
– Мне тоже, – говорю я и соображаю, что мой ответ получился слишком поспешным. Как будто я не дала словам возможности осесть или не отнеслась к ним с должным уважением.
Я ставлю свой кофе на тумбочку и прижимаюсь щекой к ключице Робин. От ее кожи приятно пахнет сном и сексом. Я подыскиваю фразы, слова, чтобы сказать ей, как мне хорошо с ней. Слова, которые отразили бы ее слова.
«Вылезай из своей головы, – шепчет Раннер. – Просто расскажи ей, что ты чувствуешь».
Пауза.
– Я поврежденный товар, – решаюсь я, – но мне тоже нравится быть с тобой. Возможно, даже слишком нравится.
– Это пугает тебя? – спрашивает она.
– Немножко, – отвечаю я.
Она улыбается.
– А знаешь, мы все не в себе, – говорит она.
Я чувствую, как Тело расслабляется. Руки и ноги тяжелеют и наливаются силой, как будто их сначала помассировали, а потом потянули. На меня накатывает благодарная боль, резко открывая мне истину о том, какие чувства на самом деле порождают близость и доброта. И я спрашиваю себя: почему я все время этого избегала? Почему я сторонилась прикосновений женщины? Часть меня – «Это я», – говорит Раннер с улыбкой, – всегда знала, что женщины нежны, однако почему-то боялась их власти.
«Не каждая женщина бросает тебя», – говорит Раннер, и ее глаза становятся влажными.
Дым от ее сигареты поднимается к небу, как птица. На мгновение я представляю свою маму – еще нет никаких признаков того, что она собирается покончить со своей жизнью. Мы с ней сидели за кухонным столом и раскладывали между страницами толстых книг полевые цветы, что мы нарвали по дороге из школы. Она раскладывала в телефонный справочник, я – в Гидеоновскую библию[21].
Вспышка.
– Вот этот очень красивый, – говорит мама, поднимая свежий лютик и поднося его к моему лицу.
– Вижу, цветочек тебе нравится. – Она улыбается.
– Дай мне, – говорю я.
Она отдает мне желтый цветок и вскидывает голову.
– Тебе тоже нравится, – говорю я, радуясь тому, что я такая же, как она.
Вспышка.
Она берет меня за руки.
– Всегда помни, какая ты и кто ты есть, – говорит она.
– Не понимаю, – отвечаю я.
Она целует мои руки. Ее взгляд мечется по какой-то невидимой линии, протянувшейся к открытой двери в столовую.
– Твой папа хочет, чтобы мы вели себя определенным образом, любили то, что любит он, – шепчет она.
– Как ведут себя хорошие девочки? – спрашиваю я, надавливая на книгу, в которой спрятан лютик. Расплющенный.
Я вижу, как по ее щеке стекает одинокая слеза.
– Мама? – говорю я.
Вспышка.
