Я откладываю телефон, и меня рвет на пол.
«Гадкий кусок дерьма», – издеваются Паскуды и заставляют мою руку ударить меня по лицу. Со всей силы.
Глава 37. Дэниел Розенштайн
– Отец Шарлотты на третьей линии.
– Скажите ему, что я на встрече, – говорю я. – Запишите его номер. Передайте, что я перезвоню.
– Он аж из штанов выпрыгивает.
Я улыбаюсь шутке своей секретарши. Кажется, боль от разлуки с дочерью постепенно утихает. Я представляю Сюзанну, и в голове, как карточки в картотеке, мелькают ее выпускные снимки. Я вспоминаю, как пыжился от гордости, когда она уехала из дому, чтобы в Нью-Йорке изучать историю.
– Даже матери лгут, – говорю я. – Это есть в их должностной инструкции.
Медсестра смеется и отсоединяется.
Я смотрю на дуб под вечерним небом, его листья опали, корявая кора покрыта мхом. Хрустящая и скрученная, как вафли, листва согнана в кучу красивым садовником, вооруженным жадным садовым пылесосом. Я еще какое-то время любуюсь видом, прежде чем заглянуть в ежедневник: «7 декабря, 5 вечера – Алекса Ву».
Она была чем-то расстроена. Озабоченный тем, что она пропустила сеанс, я предложил перенести нашу встречу. Она согласилась и призналась в том, что потеряла время и что у нее случаются вспышки воспоминаний. Я не хотел обсуждать все это по телефону, однако почувствовал, что у нее есть желание поговорить.
«Тогда в пять вечера», – сказал я, надеясь, что она не забудет.
* * *
– Ты пришла чуть раньше назначенного, – говорю я, проверяя время по часам на письменном столе.
Она озадаченно смотрит на меня. Глаза расширены, руки дергаются.
– Извините, я…
Она поворачивается к выходу.
– Заходи, – говорю я, понимая, что нарушаю границы. Но ее потеря ориентации очень сильно беспокоит меня, и я боюсь, что моя просьба уйти или подождать полчаса усугубит ее тревогу.
Я закрываю дверь, мысленно делая себе пометку о ее приходе вне назначенного времени.
Она нервно улыбается. Я обращаю внимание на то, что она выглядит очень юной. Сегодня ее волосы собраны в тугой «хвост», который болтается из стороны в сторону, как у скачущей лошади, и обнажает оливковую кожу ее затылка. Черные кроссовки с круглыми мысками и крошечные джинсовые шортики с обрезанными краями, надетые поверх плотных лосин. Шортики слишком короткие, слишком провоцирующие. Особенно для зимы. Она прячет кулаки, стягивая вниз рукава полосатого мохерового свитера, и подкладывает их под себя, когда садится.
– Я беспокоился, – говорю я, наклоняясь вперед. – На тебя не похоже – пропускать сеанс.
Она не отвечает. Вместо этого она вынимает руки из-под себя и принимается теребить пряди своего «хвоста». Я замечаю, что ее ступня повернута внутрь и что у нее слегка дрожит коленка.
Долли, думаю я.
Она развязывает шнурки и сбрасывает кроссовки, затем подтягивает ноги и сворачивается в кресле, как тихий котенок. Ее огромные глаза похожи на пуговицы, в них любопытство, они оглядывают мой письменный стол, ковер, картину и наконец останавливаются на мне. Со странным выражением на лице она поддергивает рукава свитера почти до локтей.
И я вижу широкие, в три дюйма шириной, полосы содранной кожи на ее запястьях. Глава 38. Алекса Ву
Дэниел – мистер Говорун – таращится на мои запястья. Я пытаюсь спрятать их, но поздно, он уже увидел ссадины. Когда я пришла, он выглядел очень удивленным, как будто забыл о моем приходе. Но потом я поняла, что виновата я, так как пришла слишком рано. Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ.
– Что с твоими запястьями, Долли?
– Не знаю.
– Ты не помнишь?
– Не-а.
– Похоже, раны серьезные.
– Больно.
– У тебя есть какой-нибудь крем для ран?
– У меня есть что-то под названием «арника». Алекса купила для меня.
Тик-так.
Минуту назад я сидела, свернувшись в кресле, как котенок, и вот я уже сижу на полу по-турецки. Я не помню, как оказалась на полу.
Иногда мне не нравится кресло Дэниела, потому что я к нему прилипаю, особенно когда на мне нет брюк или лосин. И еще оно издает противный звук, когда я двигаюсь, звук, похожий на тот, когда я пью пузырьковый чай. Поэтому я сползаю на пол.
Я пальцем вожу по рисунку ковра. Туда. Сюда. Туда. Пурпурные и синие полоски напоминают мне о море.
Сова и котенок в море пошли…
Я чешу ухо и поднимаю голову. За окном темно. Дэниел выглядит усталым и немного встревоженным. Интересно, он ел что-нибудь? А пил? Я вот съела сэндвич из тостов с сыром и помидорами и выпила стакан молока. Все это приготовила мне Онир. Мне не очень понравилось, но я ей не сказала, потому что она решит, что я неблагодарная, особенно когда так много детей живут хуже меня и умирают – она часто так говорит. Из-за помидоров хлеб становится мокрым, поэтому я объела мякиш вокруг помидора, а остальное спрятала под салфетку.
– Тебе удобно на полу? – спрашивает он.
– Да, спасибо. Запястья немного болят.
– Ты ничего не помнишь? Как ты это сделала… или как кто-то еще это сделал?
– Нет, сегодня я как мистер Забывчивый, – отвечаю я.
– Похоже на то. А почему, как ты думаешь?
– Потому что у меня мозги не работают.
– О, а почему они не работают? – Он улыбается.
