«Рей похож на огромный идеальный персик!» – говорит Долли, сидя на краю Гнезда, свесив ноги.
Анна занимается ужином, а мы с Реем устраиваемся за столом в столовой. Белая хлопчатобумажная скатерть, мятая из-за того, что ее пересушили, закрывает накопившиеся за долгие годы царапины и следы от воды на столешнице.
Мы по очереди проявляем вежливость, задавая однообразные вопросы о рождественских праздниках, о работе и о том, чем занимались весь день.
«Валялась в кровати, притворялась больной», – с презрительным фырканьем говорит Раннер.
Долли выпрыгивает из Гнезда и, расталкивая локтями Раннер и Онир, устремляется вперед.
«Алексе плохо! – говорит она. – Взгляните на ее запястья. И у нее болит между ног».
«Она это заслужила», – шипят Паскуды.
Я смотрю на свои запястья – они никуда не делись, эти страшные ссадины. Они служат мне напоминанием и болят. Я натягиваю вниз рукава.
Рей откашливается.
– У меня хорошая новость, – говорит он, выпячивая грудь, как откормленный фрегат. – Меня повысили. До регионального менеджера.
– Мои поздравления! – восклицает Анна, тянется к нему и целует в макушку. – Я горжусь тобой.
«Видишь, мужчина-ребенок…»
«Все ясно! – кричу я. – Раннер, я все поняла, поэтому заткнись, черт побери!»
Я чувствую, как меня задевают слова Анны. Это не кровоточащий укус бешеной собаки, а просто укол клыком. В сердце. Анна редко хвалит меня, тем более за успехи в работе.
Меня охватывает ревность, и я тут же отгоняю ее, пиная себя в икру – от старых привычек трудно избавиться.
«Рим строился не за один день», – говорит Онир, легко поглаживая меня.
Раннер закатывает глаза.
«Фи, – отмахивается она, – ты точно королева всех клише».
Я наблюдаю за Анной, которая снует по кухне, как фигуристка. Когда она ставит блюдо с говядиной на стол, Рей ликует. Он выпячивает живот так, что на нем натягивается пурпурная рубашка, и похлопывает по нему, как бы предупреждая его, что скоро он получит нечто вкусненькое.
– Ого, красота какая, – говорит Рей, принимаясь за еду еще до того, как мы с Анной берем в руки вилки.
– Милости прошу, угощайся, – говорит Анна, изящным жестом убирая волосы с лица.
– Божественно, – говорит Рей с набитым ртом – мне удается между его передними зубами разглядеть пережеванные говядину и тесто. По его подбородку течет тоненькая струйка сока. Анна наклоняется вперед и стирает ее. Раннер многозначительно смотрит на меня.
Наконец мы подходим к десерту. Персики напоминают детские щечки, розовые и пухлые. А кусочки мускатного ореха – россыпь веснушек. Рей в несколько секунд расправляется со своей порцией. Он выскребает свою плошку, как будто его желудок не наелся. Дурацкая синтетическая рубашка натягивается все сильнее, в расстегнутом вороте торчат клочья седых волос.
– Это вам, – говорит он, протягивая нам подарки, которые до этого держал под столом.
– Спасибо, – говорит Анна.
Я быстро разворачиваю свой и вижу потрясающий кожаный футляр для фотоаппарата. Я подношу его к носу и вдыхаю теплый запах. Гладкая кожа являет собой разительный контраст с тканью, из которой сделан мой нынешний чехол.
«Ого», – восхищается Стая.
– Рей, он просто прекрасен, – улыбаюсь я.
Анна тоже восхищена подарком, брошью, которую она тут же прикалывает к своему черному платью.
– Очень красиво, – говорит она, поглаживая кошечку из белой эмали. – Как ты узнал, что я люблю кошек?
– Я не знал, – говорит Рей. – Я просто увидел ее и сразу подумал о тебе. Наверное, из-за ее глаз.
Анна улыбается.
– Давайте сфотографируемся, – неожиданно предлагает Анна, – поставим затвор на автоматический спуск.
Я беру фотоаппарат, устанавливаю его на камин, и мы все трое с улыбками ждем вспышки.
Внутри у меня разливается приятное тепло, когда я устраиваю фотоаппарат в его новом кожаном доме. Я испытываю благодарность и удовлетворение – чувства, такие отличные от тех, что я испытывала в рождественские праздники, проведенные с отцом. Рождество всегда было поводом, чтобы напиться, а с выпивкой начинался ад. Я изо всех сил стараюсь размыть эти воспоминания, как сон.
Вспышка.
Отец тычет в меня блестящей хлопушкой.
– Тяни! – говорит он.
Внутри оранжевая бумажная корона, еще какая-то мелочь и крохотное ручное зеркальце.
– Не смотри, – говорит отец, – оно может треснуть. – Хахахахахахахаха.
Он пьяно подтягивает меня к себе. Одной рукой он ковыряется в своих зубах, другой держит меня за талию и пытается усадить к себе на колени. Целует в обе щеки.
– Не делай этого, – говорит Анна, слова срываются с языка против ее воли.
Он злобно прищуривается.
– Принеси-ка мне еще льда, девчонка! – кричит он, сталкивая меня с колен и размахивая пустым стаканом перед моим лицом.
Вспышка.
Я смотрю на мешок со льдом – по краю мешка танцуют пухлые пингвины – и принимаюсь бить им о край «острова», сожалея о том, что это не башка моего отца. Бух. Бух. Бух.
«Ненавижу тебя». – Мои губы беззвучно произносят слова.
Вернувшись, я смотрю на холодную свиную грудинку и раскуроченных лобстеров – индейки на столе нет, – затем бросаю кусок льда в графин с виски.
