– Еще, – требует он. – Какая же ты бестолковая. Тупица. Лучше иметь в доме гусей, чем девчонку.
Он тычет меня пальцем в живот.
– Растолстеешь, и никто тебя не захочет. Особенно я. – Он хохочет.
Я запихиваю в рот грудинку и проглатываю ее. С вызовом. У меня в горле встает комок.
Вспышка.
Они уже пьяны. Отец напяливает оранжевую бумажную корону. Анна танцует под старые рождественские песни.
– Ты маленькая шлюшка? – орет отец за стеной моей спальни. – Ну, скажи.
Я зажимаю Долли уши. Зажмуриваюсь. Изголовье бьется о стену.
– Ну, скажи! – опять орет отец.
Анна не отвечает.
Я представляю, как она молчит, то ли в шоке, то ли с кляпом во рту. Он насилует ее, и для обоих это дело и страшное, и знакомое.
Вспышка.
Тик-так.
Я моргаю, и образы исчезают. Но я помню, как ее молчание, его слова и стук изголовья отдавались эхом и хрустом у меня в груди. Как я блокировала боль, ножом полосуя свои ноги.
Я уношу тарелки, а Рей и Анна перебираются на наш старый, продавленный диван. Тела накормлены. Елочная гирлянда отбрасывает круглые блики на их лбы.
– Я сложу все в посудомойку, – говорю я, выглядывая из кухни.
От этого движения между ног разливается боль, напоминая о Типе в сером костюме.
– Спасибо, – говорит Анна, волшебным образом оказываясь позади меня. – Ты уже уходишь? – шепчет она. – Просто…
– Не переживай, – говорю я. – Элла заедет за мной через час.
– Чем вы собираетесь заняться?
– Не знаю. Может, пойдем в кино, – лгу я.
Она берет два пухлых стакана для бренди.
– Не забудь под елкой рождественские подарки. Повязка на голову для Грейс и духи для Эллы.
– Все взяла, – говорю я, – спасибо.
– Их мама вернулась?
– Пару дней назад.
– Вовремя. – Она размышляет. – Это же надо, взять да исчезнуть и оставить Грейс на попечение Эллы. Полная безответственность.
Раннер бросает на Анну мрачный взгляд.
«Ну у нее и выдержка», – говорит она у меня в голове.
Анна откашливается и придвигается еще ближе ко мне.
– Примерно через час Рею нужно уходить, – шепчет она.
– Ясно, поняла, – говорю я, ставя в машину последнюю тарелку и закрывая дверцу. – Я буду наверху, в своей комнате.
* * *
Мы едем в машине. Без музыки. Опускается ночь. На улицах полно собачников со своими подопечными. По узким дорожкам в парке катят велосипедисты.
– Как ты себя чувствуешь после всего, что было в клубе? Как твои запястья? – спрашивает Элла, переключая передачу.
Я медленно выдыхаю.
– Разозленной. Озадаченной. Полной дурой.
«Ты не виновата, – шепчет Онир, – ты ничего плохого не сделала».
«Ничего плохого? – хмыкают Паскуды. – Да она шлюха. Потаскуха».
«Не слушай их, – говорит Онир. – Они ошибаются».
Паскуды смотрят на меня, когда я обхватываю свое запястье. Я еще никогда не видела в их глазах столько злобы и дикости.
Элла жмет на газ.
– Постарайся забыть ту ночь, – советует она.
– Тебе легко говорить, – ощетиниваюсь я. – Ведь не тебя изнасиловали.
* * *
Мы въезжаем в Ист-Сайд. Некогда заброшенные дома отреставрированы и облагорожены. Пальмы в кадках, быстрые спорткары и величественные глицинии, заменившие росшие здесь раньше поникшие фуксии. Мы сворачиваем в сельскую тишину и паркуемся у тротуара, по которому бежит пацан в мешковатых джинсах. Он освистывает нас и показывает нам язык. Я отвечаю ему тем же. Он хохочет и исчезает в ночи, на его пальце висит упаковка «Бада» без одной банки.
«Мерзкий гаденыш», – бормочет Онир. И вздергивает подбородок.
Элла выключает двигатель. Я смотрю, как подергиваются шторы на напоминающих усталые глаза окнах знакомого викторианского здания.
«Дом для дрессировки, как мне тебе помочь?»
Красная дверь похожа на распахнутую пасть какого-то дикого животного, ожидающего, когда его накормят. Волка, льва. Может, тигра.
В окне появляется Навид, он улыбается, видя нас у кованой калитки. С его губы свисает сигарета.
Я вслед за Эллой иду мимо высокого бамбука, увядшего, как и мое желание быть здесь. Мы стучим, и дверь открывает незнакомая луноликая девочка с будто покусанными пчелами щеками и прямой челкой. Ее глаза вращаются, как стрелки часов. Тик-так.
– Да? – говорит она. Ее глаза неожиданно останавливаются, а потом их взгляд скользит по нам.
Позади нас появляется еще одна девочка, она запыхалась, на лице сплошной макияж. Она прижимает к груди упаковку бумажных полотенец и стиральный порошок.
– Впусти их, – слышу я голос Навида.
Элла на мгновение дотрагивается до меня и исчезает, и я стою на месте, сожалея о том, что мы вляпались в эту историю. В душе медленно крепнет раздражение на Эллу.
«Не забывай, все это ради добра», – говорит Раннер.
«Мученица», – хмыкают Паскуды.
Девочка со стиральным порошком проходит мимо, и я понимаю, что она та самая Ненавистница «бананов».
Как и синтетическая рубашка на пузе Рея, Дрессировочный дом едва не лопается: наверху бухает техно – бум, бум, бум; на кухне хихикают девчонки, сравнивая свой маникюр; Ненавистница скармливает стиральной машине банные полотенца и постельное белье; две девочки в похожих шлепанцах шепчутся и смеются над порножурналом «Грудастые».
