– А может, тебя так устраивает, – добавляю я, – то, что они тупые.
Элла опять поворачивается к нам.
– Кстати, о квартире, – говорит она, пресекая мое раздражение. – Как ты думаешь, ты сможешь дать мне рекомендацию? Ну, для хозяина.
Кесси неотрывно смотрит на меня. Не мигая.
– Конечно, могу. Мне нравится заботиться о наших девочках, – говорит она, предназначая свои слова мне. – Это укрепляет доверие. А ведь я могу доверять тебе, правда?
– Конечно, – говорю я, и мои ладони потеют.
– Потому что мне бы не хотелось думать, что в нашем клубе распространяется плохое влияние. Или в Доме.
– В каком смысле? – спрашивает Элла.
Кесси, не отрывая от меня взгляда, залпом выпивает стопку водки.
– Ну, я была бы разочарована, если бы выяснилось, что это просто притворство, что ты проникла сюда, чтобы создать нам проблемы.
– Кто? Я? – спрашиваю я.
– Ты посвящена во многое. В очень многое.
Я выпускаю пальцы Эллы и, чтобы успокоиться, кладу обе руки на стойку.
«Она что-то подозревает, будь осторожна», – предупреждает Онир.
– Ты к чему это? – как можно небрежнее говорю я.
– Шон сказал, что ты не одобряешь то, чем мы занимаемся тут или в Доме. Он сказал, что ты считаешь это неправильным.
«Вот стукач, погоди, он у меня…»
– Шон? – вмешивается Элла. – Шону нельзя доверять. Он шлялся с Аннабелой, когда она работала в другом клубе – даже несмотря на требование Навида, что никто не должен видеться с ней. Кесси, ты об этом знала?
– А ты откуда это знаешь? – ощетинивается та.
– Эми рассказала. Они гуляли вместе, втроем.
Кесси молчит, наклоняется вперед.
– Навид доверяет ему.
– Ничего удивительного! Он же мужчина! – заявляю я.
Кесси издает смешок.
– Это верно, – говорит она, и в ее голосе вдруг слышится веселость. – Но твоя ошибка в том, что ты думала, будто ты единственная.
– Он так говорил, – цежу я.
– Он врал.
– Вот именно! – говорю я, хлопая ладонью по стойке. – Тогда почему ты считаешь, что он не врал, когда рассказывал, будто я не одобряю то, чем вы тут занимаетесь? Кесси, я хоть раз давала повод думать иначе? Мне обидно, что ты не доверяешь мне, особенно если вспомнить, откуда мы с тобой родом. Ты же сама говорила, что мы соседи. Что мы семья. А теперь веришь какому-то белому?
Кесси молчит, смотри на нас обеих, и я изо всех сил стараюсь оставаться на месте, не бежать прочь. Она ждет, не дрогнем ли мы. Проводит наманикюренной рукой по волосам с алебастровыми прядями.
– Я верю тебе, – говорит она. – Но вот зачем ему врать?
– Затем, что он перекинулся, – отвечает Элла. – Затем, что он козел.
Кесси хмыкает.
– На Эми, – говорит она.
– Вот именно, – говорю я, глядя ей в глаза.
– Выпьешь? – спрашивает она.
Я молчу.
– А почему бы нет? Спешить-то некуда, верно? – говорю я, поворачиваясь к Элле.
Элла улыбается.
– Водку. Со льдом.
– Молодец, – говорит Кесси. – А после этого отправишься по своим делам. Посмотришь свою новую квартирку.
Я слышу сзади смех девочек, а потом глухой удар.
– Zhùshôu! – кричит Кесси.
Раннер достает «Лаки страйк», потом «Зиппо».
«Будь осторожна, – говорит она. – Кесси – самая умная в этом заведении».
Глава 43. Дэниел Розенштайн
– Привет, старина. Это Джон.
Джон?
– С собрания, – добавляет он. – АА.
– Джон! – восклицаю я. – Как ты? Давно тебя не видел. Ты все еще ходишь в зал?
– Я там числюсь, но ты же знаешь, как бывает. Работы по горло.
– Это точно, – соглашаюсь я.
– Надеюсь, ты не в обиде, что я раздобыл твой номер у администрации, – говорит Джон.
– Конечно нет, – говорю я. – Все в порядке?
– Ну. – Он делает паузу. – Не совсем. Я борюсь, Дэниел.
– Твоя мама? – спрашиваю я.
Опять пауза.
– Кажется, я не могу принять то, что ее нет. Что она ушла навсегда.
Я вдруг понимаю, что звонок Джона – это выход за границы.
Я смотрю на часы: одиннадцать пятьдесят шесть.
– Джон, – говорю я, помня о том, что менее чем через пять минут придет Эмма. – У меня сейчас должен быть пациент.
– Я бы не звонил, но… – Он замолкает и откашливается. – Мне плохо.
– Что значит плохо? – спрашиваю я, встревожившись.
Молчание.
– Послушай, старина, извини, что побеспокоил тебя, зря я…
– Все в порядке. Честное слово, – перебиваю его я. – Мы можем поговорить позже, скажем, где-то в районе шести?
Но его уже нет на линии, разговор закончился. Какой стыд, думаю я, сам же вынудил его пожалеть о звонке. Проклятье.
До прихода Эммы у меня несколько минут, и я ощущаю прилив паники и раздражения на самого себя. Но что я мог поделать? Я успокаиваю себя. Я вынужден расставлять приоритеты в своей практике, ставить на первое место пациентов. Я делаю пометку, что нужно позвонить Джону после работы и проверить, все ли с ним хорошо. Может, я предложу ему встретиться и выпить кофе или мы на следующей неделе вместе отправимся на собрание АА.
