Я оставляю секретарше записку, в которой прошу ее связаться с Алексой и передать той телефон Мохсина. Пытаясь успокоиться, я качу свой перегруженный чемодан к двери. В голове, как заезженная пластинка, звучит: «Все будет хорошо, все будет хорошо». Глава 46. Алекса Ву
Я понуро иду по территории «Глендауна». Язык во рту словно обжаренный, моя гордость разорвана в клочья. Обитатели, накачанные прописанными им препаратами, ведут себя как зомби: шаркают, что-то бормочут себе под нос, дергают себя за одежду. Сегодня я одна из них. Напичкана химией. Рот онемел. Голова как воздушный шарик. Проблески истерии напоминают мне, что я всего в двух шагах от душевного расстройства. Я смотрю на стену из розового кирпича. Одинокий дрозд поднимает черное крыло.
«Я хочу домой», – ноет Долли, ее крохотные пальчики отекли и стали непослушными от взрослой дозы препарата.
«Не беспокойся, – говорю я, идя через лужайку к тропинке, – мы сейчас идем домой. Позже Онир позвонит Джеку и скажет, что мы снова заболели и должны соблюдать постельный режим».
«Снова?» – спрашивает Онир.
«Снова», – отвечаю я.
«Нельзя постоянно отлынивать от работы под предлогом болезни, – сурово говорит она, – он тебя уволит».
«Кому какое дело?» – говорю я.
Окна «Глендауна» кажутся мне неспящими глазами, которые смотрят на меня бдительно и спокойно, и по спине пробегает неприятный холодок. Я устремляю взгляд на угрожающе полные дождя тучи и выхожу за пределы территории.
Еду на метро.
Иду пешком.
Всю дорогу до дома меня преследует «Тупица».
Эта «Тупица» держится рядом со мной как тень, до того момента, когда я поворачиваю ключ в двери – Паскуды настаивают, чтобы я поднялась по лестнице. Достала из-под кровати лезвие, которое уже ждет меня.
Я наблюдаю, как расходятся в стороны края знакомого красного разреза.
«Глубже», – настаивают Паскуды, добавляя в мою коллекцию странного оружия серебряный нож для конвертов. Глава 47. Дэниел Розенштайн
Моника с наслаждением проводит время в потребительском рае, а я устроился на сером пластмассовом стуле подальше от гомонящей толпы в терминале номер пять. Достав телефон, я звоню в регистратуру.
– Приемная доктора Розенштайна.
– Это я, – говорю я. – Я оставил вам записку.
– Я видела. Я отправила ей голосовое сообщение.
– Хорошо. Если она не перезвонит до конца дня, езжай к ней.
– Все в порядке?
Я вздыхаю.
– Почти.
Пауза.
– Ой, звонила ваша дочь. Я сказала ей, что вы на пути в аэропорт.
– Она оставила сообщение?
– Нет.
– Все дочери такие, – говорю я.
– Вот такие они, дочери, – соглашается она.
Я представляю, как она поднимает брови и закатывает глаза.
– Увидимся через пару недель, – говорю я.
– Приятного отдыха, – говорит она.
Напротив меня садится худой молодой мужчина. У него тонкие, как у пианиста, пальцы, которые крепко сжимают белый полиэтиленовый пакет с журналами и бутылками воды. У него доброе лицо, но под глазами темные круги. Утомление лежит морщинами на его щеках. Я замечаю, что куртка ему мала, а брюки – велики в талии.
Он смотрит на наручные часы – его колени плотно сжаты, – затем переводит взгляд на часы над головой, затем на стойку регистрации. И повторяет все эти действия.
Наручные часы, настенные, стойка регистрации.
Наручные часы, настенные, стойка регистрации.
Мне хочется успокоить его – я помню времена, когда мне было чуть за двадцать, и именно тревога, мучившая меня в тот период, и стала вероятным поводом к тому, что я начал пить.
До того как стать алкоголиком, я увлекался ограничением в еде. Страдая умеренной анорексией в юношеском возрасте, я значительную часть дня занимался тем, что подсчитывал вкусные пирожные и булочки, аккуратно разложенные в витринах кафе, однако есть их себе не позволял. Еще я взвешивал каждую порцию еды, вымеряя хлопья или посыпку к ним до последнего грамма. Голодание позволяло мне противостоять той тоске, что владела мной. А вот пристрастие к выпивке свидетельствовало о подчинении этой тоске. Это пришло позже, после того как я уехал из дома. Я дал себе разрешение напиваться, и это стало парадоксальным бунтом против многолетних лишений, что мне приходилось терпеть дома. Мое желание быть любимым было сравнимо с таким же желанием дикого животного; и я ощущал своего рода пинок по заднице каждый раз, когда мой отец осуждал меня за все попытки быть мягким, нежным мальчиком – он называл это «девчачьим поведением». Что делать, если дикое животное рычит, получив пинок? Дать ему еще одну порцию выпивки.
Нервный молодой человек поднимает голову и обнаруживает, что я рассматриваю его сжатые колени. Я быстро отворачиваюсь – взгляд устремляется к кофейной карусели. Я не хочу усугублять его тревогу. Мне интересно, куда он едет. И встречает ли его кто-нибудь в пункте назначения. И есть ли у него хороший психиатр.
