— Будешь продолжать с ней? — Джек так старался говорить легко и беззаботно, что голос прозвучал напряженно.
— Да.
— Отлично, Старри. — Джек оглянулся на нее через плечо. — Отлично.
Фрейя кивнула, соглашаясь с мужем.
— Спасибо. — Эстер смотрела на эвкалипты, что росли по обеим сторонам дороги. Звякнул телефон: Софус. Эстер дважды перечитала сообщение. И улыбнулась.
К тому времени, как Фрейя выбралась на скоростное шоссе,
Она повернулась и бросила взгляд в зеркало заднего вида. Фрейя смотрела ей в глаза.
Мать сделала фортепианное вступление погромче, и по коже Эстер побежали мурашки.
Она смотрела в глаза матери, пока звучала песня. Когда начался припев, Фрейя улыбнулась со слезами на глазах, от уголков протянулись морщинки.
Женщины стареют, и кости их выветриваются, наполняются пузырьками воздуха, истончаются, словно полые косточки птиц. Конечности делаются легкими и обещают возможность полета.
Эстер вела машину по прибрежной дороге. Вот и эвкалиптовая роща возле семи валунов у залива. Стоял март, золотое пограничье. «…Время, когда завеса между мирами истончается и любая твоя мечта может сбыться».
Эстер вылезла из пикапа. Вдохнула соленый воздух полудня. Закрыла дверцу и спустилась на берег. Села, стянула ботинки и носки, зарыла пальцы в мелкий белый песок. Посидела, глядя на огненно-рыжие лишайники и водоросли на серебристом граните валунов. На бирюзу океана. Бронзу водорослей. Краски родных мест. Посмотрела на часы: время еще есть. Медленно потерла руки, стараясь успокоиться.
Эстер провела рукой по песку, оставив бороздки. Эвкалипты у нее за спиной шептали свои полуденные сказки. Солнце грело кожу.
Она стала перебирать осколки раковин, камешки, семенные коробочки эвкалипта, плети Нептунова жемчуга, водоросли, деревяшки, принесенные морем. Выбрала несколько раковин, разложила на ладони. Береговая улитка. Черная ракушка. Каллиостома. Эстер повертела каллиостому в пальцах. Когда-то эта красивая ракушка служила моллюску домом, защищала его, была полна жизни — а потом стала просто мусором, болтающимся в волнах. Эстер подставила каллиостому под свет, чтобы лучше рассмотреть, где раковина истончилась, где протерлась. На этих местах обнажился сияющий цвет — зеленое, голубое, розовое, фиолетовое, золотое. Переливчатое, радужное.
Фрейя рукой в перчатке разглаживает трафарет на запястье Эстер: там, где шрам.
— Когда наносишь татуировку, — объясняет она, — пигмент проникает в нижний слой кожи. Верхний слой, первый, как бы пеленой прикрывает волшебство, мерцающее в нижнем слое.
Эстер смотрит на трафарет на запястье и поднимает глаза на спокойное лицо матери. Она всем телом ощущает, как вибрируют нервы. За Фрейей сгрудились Эрин, Куини, тетя Ро и Нин с Крошкой Ро на руках.
— Как перламутр в ракушке. — Куини ободряюще кивает.
Эстер переводит взгляд с исполненного любви лица Куини на лицо Эрин; она покрывается гусиной кожей. Перехватывает взгляд Нин, и они улыбаются друг другу. Тетя Ро стиснула ожерелье из переливчатых радужных раковин. На подоконнике у них за спиной трепещет пламя одинокой свечи.
— Готова? — спрашивает Фрейя.
Эстер побросала улов на песок: береговую улитку, черную ракушку, каллиостому. Отряхнула руки. Провела пальцами по татуировке, которая уже начала подживать. На запястье раскинула крылья золотисто-бурая с лиловым совка, с крыльями яркими, как расшитая блестками шаль; мелкие зазубрины на крыльях походили на кардиограмму. Кардиограмма выходила за контуры бабочки и шла через крылья, как отметины. Взлетала и опадала, взлетала и опадала. Переливалась на коже.
Эстер проверила время. В груди завертелась очередная шутиха беспокойства. Скоро ехать. Эстер медленно вдохнула и оглянулась через плечо — на эвкалипты, на Звездный домик в отдалении. От окон отразился свет. Эстер так же медленно выдохнула. В озерце плескались черные лебеди.
Эстер закатала джинсы до колен и постояла, отряхивая песок. Сейчас она сделает кое-что еще — и поедет в аэропорт.
