Джек набрал и отправил ответ. Сунул телефон в карман и поднялся. Постоял, прислонившись к перилам и глядя на море, несколько раз глубоко вдохнул, чтобы унять сердце. С Эстер все нормально, она с Абелоной. С его дочерью все нормально.
Перед тем как отправиться домой, Джек бросил взгляд назад, на семь валунов. На хранителей его дочерей.
Дома Джек заварил чашку чая и ушел к себе в кабинет — просмотреть записи и подготовиться к приему следующего клиента. После исчезновения Ауры он на время прекратил консультации, однако вернулся к работе, когда счел, что в состоянии продолжать. Сессии, на которых клиенты с его помощью раз за разом прорабатывали чувство потери, стали смыслом его существования. Когда Джек объяснял клиентам семь стадий проживания горя, ему казалось, что он читает молитву.
Джек регулярно ловил себя на мысли о том, что если сам проживет этот процесс, если поможет как можно большему числу людей пройти через эти стадии, то и он сможет найти выход. Каждую неделю он заглядывал в душу своих клиентов, переживающих горе. Каждую неделю его собственный терапевт Уилл напоминал ему, что ни у кого проживание горя не развивается по прямой. Недавно Уилл спросил его: «Все еще бегаешь по вечерам, Джек?»
Заметив яркий блик на стене кабинета, Джек нахмурился, отвлекся. Он отложил бумаги и ручку и присмотрелся: от светлого пятна на стене исходило сияние. Утренний свет, проникавший в кабинет через окно, лег на стену, отразившись от фотографий в застекленной рамке. На одной были Эстер и Аура — за несколько месяцев до того, как все изменилось. В глазах веселое буйство, на сияющих лицах — взаимное обожание, которому нет конца. Девочек сфотографировали на берегу моря всего за несколько недель до того, как Аура попала в больницу. У Джека стало тяжело на сердце.
Эстер цепляется за его руку; оба они стоят на пороге больничной палаты. Аура спит; она подключена к кардиомонитору. Фрейя рядом с ней, она с ней с той минуты, как им позвонили из приемного покоя. Лежит, крепко прижавшись к дочери. Все произошло ужасно быстро; Джек и Фрейя еще не решили, что сказать Эстер.
— Пускай спят, — предлагает Джек. — Вечером мы их еще навестим.
Днем Джек отводит Эстер к Звездному домику — показать ей затмение совок. Эстер с грустным лицом пристально изучает мотыльков.
— Это у бабочек кардиограмма? — Она указывает на зубчатый край крыльев. — Как у Ауры на той коробочке в больнице?
— Понимаю, Старри, почему ты так подумала, — улыбается Джек. — Ты очень наблюдательная. Но нет, это у бабочек не кардиограмма.
— Папа, что с ней? — тонким голосом спрашивает Эстер. Худенькие плечи ссутулены — видимое, осязаемое напоминание Джеку: в глазах Эстер Аура неуязвима. Волшебна. Неприкосновенна.
Стоя в ту минуту возле Звездного домика, не зная, что ответить дочери, Джек открывает рот — и слышит, как произносит ложь.
— Ей просто удалили аппендикс, Старри. Совершенно обычная операция. Волноваться не о чем.
Ложь набирает обороты, когда Джек признается Фрейе и Ауре, что солгал.
— Только не говорите ей правду, — упрашивает Аура. Глаза у нее мокрые, темные. — Я не хочу, чтобы она все узнала. Обещаете? Мама? Папа? Не говорите ей, пожалуйста, — плачет Аура.
Джек оперся локтями о рабочий стол и закрыл голову руками. Почти два десятка лет они с Фрейей держали обещание. Так и не сказали Эстер, что произошло с Аурой в ту ночь у семи валунов на берегу моря. Ему вспомнилось, с каким болезненно-решительным лицом Эстер уходила в рукав самолетного трапа. Как держала пальцы, соединенные в знак Космоклуба, пока не скрылась из виду.
— Старри, — прошептал Джек.
Он напомнил себе собственные правила: «Дай название тому, что переживаешь. Поблагодари за то, что у тебя осталось. Поищи новые источники отваги, новые связи». Он честно старался. И все же пока Джек готовил кабинет к приходу очередного клиента, его движения сковывал страх. Страх и надежда, что он все сделал правильно.
Эстер проснулась укутанная теплым одеялом. Засмотрелась на скошенный потолок, тяжелый деревянный гардероб и вспомнила, где она. Она попала в этот дом вчера вечером, когда было уже темно, но ей казалось, что это было давным-давно, а Солт-Бей и вовсе представлялся чем-то немыслимым. Эстер потянулась. Где-то на улице жизнерадостно звякнул велосипедный звонок. Совсем рядом щебетали птицы. На стене плясали радужные утренние отблески. Эстер потянулась и немного отодвинула штору. В солнечном свете крошечные радуги исчезли. Она вернула штору на место. Радуги вернулись, снова заплясали в приглушенных тенях.
Эстер вдруг осознала, что лежит в кровати Ауры, в спальне Ауры, выходящей на пруд, в любимом городе Ауры, соленом сказочном городе. В доме их далеких прапрабабок.
Эстер села. Потерла глаза.
