Я поехала лечиться в Карлсбад,[153] а потом все мы – и дети, и муж отправились отдыхать в Крым. Дом наш опустел, и Важиевский мог делать, что хотел, без страха и без надзора. Вернувшись из Крыма, я с детьми прежде всего отправилась в наш любимый сад. Выйдя на балкон, сразу же заметила, что все мои любимые кусты громадных редких белых роз исчезли. Я подозвала садовника, который как раз находился в саду, и спросила, где мои любимые розы. Садовник просил его не выдавать, боясь потерять место, которым дорожил, но сказал, что поручик Важиевский приказал их выкопать и посадить в его собственном саду у домика на Антаколе.[154] Садовник думал, что Важиевский делает это с моего разрешения.
От наглости этого адъютанта мне было досадно до слез. Ведь это ужас что за человек. Перед прислугой стыдно за него. Да и какой он адъютант для моего генерала, просто позор. Решила опять все сказать мужу, чтобы он знал, какой у него офицер, и снова ничего не вышло. По мнению мужа, мне не следовало верить садовнику. Он считал, что садовник, вероятно, небрежно смотрел за розами, и они пропали. Боясь моего неудовольствия, он свалил все на Важиевского, так как знал, что я не пойду к нему выяснять, в чем дело.
На это я возразила мужу, откуда же тогда садовнику известно о домике Важиевского, если я о нем не знала? Он предположил, что когда нас не было, Важиевский посылал садовника поработать у себя в садике. Садовник остался этим недоволен и наговорил на адъютанта. Генерал просил меня оставить подозрения и не делать историй из-за садовника, который все наврал. Я и сама не знала, кому верить, а кому – нет. Сердце мое было неспокойно, Важиевскому я не верила и не уважала его еще больше.
Опишу еще одну проделку ад[ъютанта] Важиевского, приехавшего на короткий, вероятно, отпуск с фронта. Дело было, когда я уже жила не во дворце командующего войсками, а временно на частной квартире у своей сестры. Я заканчивала отчетность по своим благотворительным учреждениям, чтобы передать все дела заместительницам. Готовилась с семьей покинуть Вильно и переехать в Петербург к мужу, который к тому времени уже находился в распоряжении военного министра.[155]
Перед тем как покинуть казенный дом командующего войсками, я упаковала и отправила все свои личные вещи в Петербург. В доме осталось только казенное имущество. По моему требованию заведовавший домом военный инженер осмотрел и описал его. Он очень смущался и ни за что не соглашался это сделать, но я упросила его. Сказала, что знаю его хорошее расположение и уважение к нам, потому и прошу сделать проверку. Ведь люди злы, и много кривотолков ходит по городу, поэтому хочу сделать все законным образом. Он понял и исполнил мою просьбу. Все было в порядке и на своем месте, я вместе с ним ходила по всей квартире и помогала в этой проверке. Проверяющий расписался в книге, чем подтвердил, что принял от меня все сполна. Я его поблагодарила, и мы вместе покинули дворец, в который я больше никогда не возвращалась, отрясла его прах от ног своих с большим облегчением.
Через несколько дней на мою частную квартиру таинственно явился один из двух жандармов, дежуривших в антре дворца командующего войсками, и просил принять его по важному делу. От него я узнала, что капитан Важиевский приезжал к жене на пару дней. В наших бывших апартаментах он облюбовал великолепную светлого дуба с зеркалом вешалку и велел перенести ее в свою квартиру. Жандарм решил, что Важиевский вознамерился присвоить себе каз[енную] мебель. Она была сдана мною по описи, поэтому вина за пропажу вешалки могла пасть на дежурных жандармов. Будучи нижним чином, этот жандарм не смел донести на адъютанта Важиевского и просил меня осторожно сообщить об этом случае заведовавшему домом инженерному полковнику. Я исполнила его просьбу. Инженер только руками развел, дальше идти было некуда. Этот Важиевский был просто болен клептоманией;[156] ничем другим я не могу себе объяснить его поведение. Вскоре я покинула город, и чем дело кончилось, не интересовалась и не знаю…
Жену Важиевского я мало знала, и до войны почти не видела: она не бывала у нас. Во всяком случае, ее нельзя сравнить с мужем. Она была скромна, почтительна, учтива; счастливой не выглядела. Как-то сказала, что муж прислал ей несколько шкурок скунса, и она сделала себе на шею боа. В нем Важиевская и пришла работать (работала она в комитете по поставке белья). Это она сказала дамам, а не мне, ее слова я услышала случайно. Вероятно, хотела показать дамам, что муж не забыл и любит ее. Мне тогда и в голову не пришло, что эти несчастные шкурки были взяты у немцев, а не куплены в Германии. Купить их мог каждый, т. к. мех скунса самый дешевый из всех нам известных.
