Я не ожидала таких слов от Императора. Ответила ему, что генерал Ренненкампф воюет не ради своей славы и наград. Он готов свою жизнь отдать для славы России, любит Отечество и сознает свой долг перед ним. Государь приласкал мою маленькую дочь, погладил ее по щечке и сказал, что ему известно о ее любви к наследнику. Он знал это от моего мужа, и как-то перед войной Наследник-Цесаревич прислал нашей дочери свою фотографию. Татьяна моя вспыхнула, потерялась первый раз в жизни и не нашлась, что ответить Государю, а ведь всегда была бойкой и смелой. Объясняю это тем большим престижем, которым пользовался Царь в нашей семье. Дочь просто не посмела ответить Государю, чувствуя себя маленькой девочкой.
Затем Государь объезжал госпитали. Я знала расписание посещений и поспешила в самый большой – военный госпиталь на Антоколе. Он вмещал в себя три тысячи раненых, и в нем работали сестры милосердия из моей общины, а также военные дамы. Государь посетил его, и я имела возможность представить ему всех моих дам, в том числе жену генерала Епанчина.[191] Государь поздоровался с каждой из них и поразил нас своей любезностью и удивительной памятью. Здороваясь с дамами, он называл должности, в которых состояли их мужья. Madame Епанчиной он даже перечислил, когда и чем командовал ее супруг.
Царь был необычайно ласков с ранеными и умирающими. Многих тяжелораненых он наградил Георгиевскими крестами. Какая это была радость и счастье для солдатиков! Никогда не забуду, как Государь подошел к одному умирающему. Он уже терял сознание, но как только Государь положил Геор[гиевский] крест ему на грудь, умирающий на несколько мгновений пришел в себя, и радость светилась в его прояснившихся глазах. Через пять минут его уже не было в живых. Да, велико было обаяние Государя!
Через несколько часов он покидал Вильно. Все собрались на вокзале провожать Государя, в том числе и я, и дамы в форме сестер милосердия. Появился Государь со своей свитой. Поклонился всем общим поклоном. Взгляд его упал на меня. Он быстро подошел и попрощался, пожав руку только мне одной.
Случайно я поймала полный ненависти взгляд генерала Сухомлинова и поняла, что его ненависть к моему мужу перешла и на меня. За что? Мы даже не были знакомы, и, встречаясь с ним где-нибудь в Петербурге, например, в театрах и на концертах, я видела его только издали. Люди, хорошо знавшие Сухомлинова, говорили мне, что он ненавидел моего мужа «за все»: за то, что тот имел два Георгиевских креста, а он – только один, за то, что Ренненкампф раньше него был зачислен в генерал-адъютанты к Государю и, наконец, за Гумбиннен. Нечего сказать, патриот!
Я так рада, что мой муж никогда никому не завидовал, не льстил, не был злопамятен и прощал всем, всем своим врагам. Генерал П. К. Ренненкампф всей душой любил Родину, был большим патриотом, и его радовала доблесть каждого сына Родины, т. к. она вела к величию России. Он очень скорбел о том, что лишь немногие действительно ратовали о победе, большинство же думало только о наградах и о том, как бы подставить другому ножку, чтобы тот не отличился и не перехватил бы очередную награду. У нас не было бы стольких неудач в этой последней, Великой войне, если бы не зависть и не интриги в высшем командном составе. Что и говорить, был этот грех!
Генерал никогда не говорил за глаза о своих подчиненных и сослуживцах. Если что скажет, то редко да метко и им самим. Раз он сказал кавалер[ийскому] генералу Хану Нахичеванскому, что если непременно нужно что-нибудь напутать, то следует послать Хана Нахичеванского.[192]
Генералу Бердяеву посоветовал молчать, чтобы тот не терял своего «бисмарковского» вида и не портил впечатления.[193] Это он ему сказал в своем кабинете и, конечно, не в служебном разговоре. Мой муж дружил с генералом Бердяевым, знал его давно и был с ним на ты, но на службе всегда переходил на вы. Также обращался и к другим лицам, с которыми вне службы был на ты. Он считал это необходимым, говорил: дружба – дружбой, а служба – службой.
Если муж давал на кого-либо аттестацию, то на его отзыв никогда не влияла ни дружба, ни личная симпатия или антипатия. Он сохранял беспристрастность и оценивал каждого по достоинству.
Незадолго до войны генерал был в Петербурге на аудиенции у Государя. Вернувшись, он рассказал мне о разговоре с Императором. Среди прочего речь зашла о возможности войны и о нашей к ней подготовке. Генерал критиковал интендантство, которое порой, можно сказать, преступно относилось к своей работе, в частности, к поставке сапог для армии. Поставленные сапоги в большинстве случаев оказались маломерками и не лезли солдатам на ноги. В случае войны солдаты оставались без сапог.
Кроме того, при современном ведении войны необходимо засыпать врага снарядами, а генералу было доподлинно известно, что у нас мало снарядов, и в первые же месяцы войны это скажется. Так действительно и случилось в бытность Сухомлинова военным министром.
