Нетрудно догадаться, что и Меньшиков получил информацию от П. К. Ренненкампфа и что мой муж был виновником большого шума, поднятого этими выдающимися людьми. Сухомлинову никогда и в голову не приходило, что поход против него в Госуд[арственной] думе и на страницах «Нового времени» – дело рук Ренненкампфа. Иначе военный министр погубил бы его, обвинив генерала в раскрытии государственной тайны. П. К. Ренненкампф же называл эти проблемы не тайнами, а язвами, которые надо лечить.
До нас доходили слухи, что Сухомлинов безуспешно пытался узнать, кто сообщает эти данные А. И. Гучкову и Меньшикову. Так это и осталось тайной. Мужа моего, как он и надеялся, не выдали. Впервые это делаю я. Молчать нельзя, на все надо пролить свет.
Насколько помню, военный министр создал комиссию по обороне и все на нее свалил, а сам не работал. По легкомыслию он не осознавал своей ответственности, не верил в то, что война возможна. Однако в этом никакого злого умысла или предательства не было. В отличие от многих, ни муж мой, ни я не верили в предательство Сухомлинова. Просто он проявил большое непростительное легкомыслие, был ленив, увлекался светской жизнью и своей молодой женой. Ей нравилось весело жить, и муж не хотел от нее отставать. У них вечно были праздники, обеды, балы, и его жена флиртовала с неподходящими для ее положения людьми.
Итак, война объявлена. Мобилизация в полном ходу, и уже известно, кто куда назначен, а о назначении П. К. Ренненкампфа ничего не слышно.[200] Муж мой был в большом недоумении и ходил темнее тучи. Ему хотелось действовать, воевать, а он все ждал и ждал. Это он объяснял происками и интригами Сухомлинова. Военный министр знал о том, что округ мужа готов, что он ближе других к границе, а приказа о его назначении все не было.
Прошло несколько дней. Я сидела в своем будуаре, вдруг слышу – генерал летит легкими, быстрыми шагами, просто балерина, лицо его сияет, в глазах – радость. Я не дала ему закончить фразы. Сказала, что все ясно – он получил назначение.[201] Генералу только что вручили депешу, и он не понимал, откуда я уже все знаю. Я попросила мужа посмотреться в зеркало – его сияющий вид говорил сам за себя. Генерал радовался назначению и сожалел о предстоящей разлуке с нами. «Дай Бог, чтобы все хорошо кончилось для нас, для России, – сказал он. – Германия – сильный враг, пойдем с Божьей помощью».
Сборы его были коротки. Он давно уже подготовился к отъезду. Я и многие другие, в том числе и дамы, провожали его на вокзале. Недоброе предчувствие щемило мое сердце. Увидимся ли еще – проносилось в мыслях, но я и виду не показала, как тяжела была для меня эта разлука, не выдала беспокойство, которое росло с каждой минутой. Я знала, что многое у нас не так, как должно быть, а у германцев все предусмотрено, и они хорошо подготовлены к войне.
Последний звонок, последнее прощание. Я благословила мужа, он благословил меня и детей. Поезд тронулся и вскоре скрылся из виду. Генерал писал мне каждый день хотя бы два-три слова, если на большее не хватало времени. Как жаль, что все письма пропали во время революции. Я их собирала и берегла как зеницу ока (их набрался целый пакет), но все-таки не смогла сохранить.
Как-то в начале войны генерал Аракин просил меня разрешить подполковнику Сергееву[202] ненадолго поместить в наших конюшнях нескольких (кажется, пятерых, если мне память не изменяет) жеребят Тракеновского завода.[203] Они все были ранены пулями, и заботу о жеребятах относительно фуража и лечения на эти несколько дней взял на себя брандмейстер пожарной команды,[204] а потом они должны были проследовать куда-то дальше. Я сказала, что наши конюшни свободны, и я ничего не имею против того, чтобы Сергеев разместил в них своих жеребят, тем более что с ними и его солдатик. Отказать в таком пустяке я не могла и ничего дурного в просьбе Сергеева не видела.
Дня через два, случайно, я увидела этих жеребят в окно. Они были золотистого цвета, очень умные. Когда открылись двери конюшни, жеребята выбежали из нее и встали в определенном порядке рядом друг с другом. Их почистили и полечили, а потом снова заперли в конюшне. Через неделю приблизительно солдатик увел жеребят, и больше я их не видела. Генерал Аракин говорил, что Сергеев отправил их в какую-то губернию, в свое имение для завода. С Сергеевым и его женой я была знакома, но мало о нем знала. Слышала, что он хозяйственный человек и хороший семьянин.
Потом моего мужа обвиняли в том, что он велел офицерам взять лошадей у немцев с Тракеновского завода. Меня это не[205] удивило, т. к. этот завод, как мне сказали, был государственный, и лошади – военные трофеи. К тому же у многих офицеров лошади были убиты или ранены. Нужных им лошадей они, конечно, взяли у врага. Это дело естественное, кодекс войны прямо об этом говорит.
