Потом ходили слухи, что он не прочь был поживиться брошенным германцами добром, и будто бы не раз привозил с фронта разные тюки. Об этом я ничего не могу сказать. Сам Богуславский, этот серенький человечек, был слишком далек от нас. Он не принадлежал к нашему обществу, и когда приехал за йодом, не был дальше холла в моем доме. У мужа же в кабинете находился минут пять, когда представлялся как назначенный Министерством внутренних дел.
О его роли на войне, а также о том, как и от кого он охранял генерала, мне неизвестно. Знаю только, что он не жил при штабе, а вертелся возле, и не был у генерала на глазах. Не сомневаюсь, что Богуславский не был вхож в вагон, в котором жил генерал, будучи командующим армией.
Следует сказать несколько слов о госпиталях. С самого начала войны они были заполнены ранеными, и нашими, и германцами. Наш постоянный госпиталь в Вильно на Антоколе вмещал до трех тысяч человек. В его саду устроили дополнительные деревянные бараки и разбили палатки, чтобы принять еще раненых. Уход и лечение там были идеальными, доктора – опытными и знающими, питание очень хорошим.[210]
С дочерью или со своими дамами-помощницами я часто посещала этот госпиталь, т. к. его обслуживали сестры моей Общины Красного Креста. Я не делала никакого различия между страдающими: своими – русскими или врагами – немцами. Раненый пленный уже не враг, а просто несчастный страдалец. К немцам была приставлена сестра, которая отлично говорила по-немецки, – дочь генерала Чагина – удивительная девушка, умница и сердечный человек в полном смысле слова[211].[212]
Обычно я раздавала раненым шоколад и папиросы (папиросы были подарком от моего мужа). Также он велел давать слабым для подкрепления хорошее старое вино. Я привозила его и оставляла смотрителю госпиталя, а он давал вино только по распоряжению доктора.
Сколько терпеливых страдальцев мне пришлось видеть! Да, наш русский народ ради своей дорогой Родины умел безропотно идти в бой, часто неравный, умел смиренно умирать и страдать без стона и ропота. Слава нашему серому герою-мученику солдату! Наши раненые офицеры, без всякого сомнения, находились на высоте положения, и никаких жалоб от них не было слышно. Часто я спрашивала, не хотят ли они чего-нибудь или, может быть, чем-то недовольны. Они же никогда не жаловались, всегда говорили, что все хорошо, всем довольны, только быстрее бы выздороветь и снова на фронт. Были большой энтузиазм и вера в победу.
Обходя палаты с ранеными, как-то я заглянула к немцам. Эту палату охраняли вооруженные часовые, и я полагала, что мне нельзя туда входить. Но «сестрица» Инна Чагина сказала, чтобы я вошла. Часовые, по ее словам, стояли лишь для того, чтобы не было побега. Однако эти раненые вряд ли могли бежать, дай Бог, было им выздороветь. У одного не было ноги, у другого – осколком снаряда снесено полчерепа, и все остальные – тяжелораненые.
Уже не молодой офицер, которому отрезали ногу, очень капризный и нетерпеливый, один был на пути к выздоровлению. Он заявил мне свои претензии – он желал сигар и хорошего старого вина для подкрепления своих сил. Я ему ответила, что раздаю всем табак и папиросы, и в этом отношении ему не будет никаких преимуществ. Принять или не принять от меня папиросы – его дело. Сказала еще, что у нас – русских – жалеют пленных и раненых и не делают никакой разницы между своими и чужими, а у них – германцев, как нам известно, этого нет. Наши военнопленные в Германии очень страдают и терпят даже ненависть и издевательство. Если доктор найдет нужным и не опасным для его ран, то ему дадут вина такого, какое дают русским раненым офицерам. Не больше и не меньше, чем им.
Разговор окончился, и я ушла, оставив ему папирос. Конечно, я не забыла сказать доктору о вине. По его словам, этот немец был самым невыносимым из больных, он слишком много о себе мнил. Ему давали хорошее вино в нужном количестве, но он всем был недоволен. Состояние его было хорошим, он находился вне опасности и капризничал, как это часто случалось с такими больными.
Я посещала лазареты и в других городах – была в Ковно[213] и на фронте, где наблюдала работу своего летучего автомобильного отряда. Помню в Ковно одного раненого, вернее, разбившегося офицера. Это был полковник, впоследствии – генерал Бискупский.[214] Оказалось, что он пострадал, исполняя поручение П. К. Ренненкампфа. Бискупский должен был во что бы то ни стало отвезти одно донесение. Дорога проходила через поврежденный мост – в середине него зиял большой пролет. Бискупский, как я слышала, отличался находчивостью, удалью, храбростью и был отчаянным человеком. Он всегда шел на риск и надеялся на свое шальное счастье.
