Вскоре после гибели «Титаника» газета принесла известие еще о двух катастрофах — одна произошла в Париже, другая — в Нью-Йорке. Иллюстрированные страницы изображали бедствие людей — низменные чувства мужчин, потерявших человеческое достоинство и желавших только спасти себя. Пожар на благотворительном базаре в Париже, вызвавший страшную панику, в которой погибло и было раздавлено не столько от огня, сколько от паники, огромное количество людей. И пожар в театре Нью-Йорка. Все это произвело на меня такое сильное впечатление, что я стала бояться ходить в театр и соглашалась быть только в ложе. И то страх так овладевал мною, что я едва слушала, что делалось на сцене — все время ожидала страшного крика «пожар!» и придумывала, как бы овладеть публикой и организовать спокойный выход, если начнется пожар и покажется огонь.
Меня всегда мучил вопрос о смысле жизни. Сперва я была верующая, и тогда все было ясно и понятно, а когда это ушло, осталось пустое и страшное место. Я обращалась от одной книги к другой, и вот попалась мне брошюра Л. Толстого «Сон». Я как будто что-то уловила и снова потеряла.
Моя душевная жизнь была беспокойной, а Боря смеялся надо мной и говорил, что я «думаю о том, куда денется дыра, когда баранку съедят».
Мне очень хотелось съездить в Ясную Поляну, мне казалось, что стоит мне увидеть Толстого, как все станет ясно.
Иду я раз по Пречистенке, теперь здесь музей Толстого, а мне навстречу идет в блузе Лев Николаевич! Теперь или никогда! Мне хотелось кинуться к нему, я смотрела во все глаза, сердце у меня билось страшенно, — но я приросла к тротуару, в горле появился комок. И Толстой прошел мимо меня! Пропустить такой момент и так глупо! И я, совсем уничтоженная нерешительностью, пассивностью, весь остаток дня ходила сама не своя — снова и снова возвращалась к этой неожиданной встрече, которую я так бездарно, так непростительно не использовала тот дар судьбы, который мне был поднесен — вот дура! Редкая дура!
Всю жизнь не могла простить себе своей растерянности!
12 января бывал традиционный студенческий праздник. Тогда весь город принадлежал учащимся высших учебных заведений. Веселые, бесшабашные, молодые. Бывали, конечно, и пьянки, а с ними — и битье стекол, зеркал и посуды. Но в этот день все рестораны были абонированы студентами, партикулярные люди старались в этот день как-нибудь обойтись без ресторана. Боялись неприятностей и ссор. Студенты спрашивали извозчика: «Свободен?» Сами садились на его место, а извозчик за седока, извозчикам предлагалось весело кричать: «Да здравствует свобода!» Пели на улицах песни, в этот день на все полагалось смотреть сквозь пальцы. В магазинах, ресторанах и даже извозчики со студентов брали по сниженной цене. Только не то «Яр», не то «Стрельня» закрывались на ремонт, их хозяева боялись быть скомпрометированными в политическом отношении и пострадать материально: зеркала, стекла, посуда бились.
Вообще в Татьянин день было лучше не связываться со студентами. Они пели революционные песни, и это как-то сходило с рук, было такое впечатление, что полиция 12 января побаивалась выходить на улицу, а в субботу наши студенты, число которых все увеличивалось, рассказывали массу комичных происшествий.
Приходил к нам один филолог, Цветков, как его звали — я уже и забыла.
Он был милый деликатный малый, довольно красивый, высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица. Кое-где были прыщи, это делало весь вид его каким-то неряшливым. Одежда на нем была новая, может быть, немножко «на вырост». Цветков был влюблен в латынь, изучал ее, увлекался и писал переводы, если попадалось ему что-нибудь новое. Помню, он перевел какое-то стихотворение, называлось оно «Паяцы» — и сразу с места в карьер встал в гостиной и начал декламировать.
Если Цветкова не хотели слушать, он усаживал Колю на колени и ему декламировал и латынь, и греческий. Коля был терпеливый слушатель. Цветков был чудак. Часто, входя в переднюю, он стоял неподвижно, иногда медленно отыскивая пуговицу, пытаясь ее расстегнуть. Тогда Катя бралась за конец длинного вязаного шарфа, начинала, обегая вокруг Цветкова, разворачивать его — несколько кругов приходилось ей обойти, пока Цветков освобождался от шарфа. Катя с большим удовольствием разворачивала шарф. Она — молодая девчонка — принимала самое живое участие в нашей жизни. Мы удивлялись: как же он в университете раздевается? Одевать также приходилось Кате, бегать, закручивая шарф до отказа. Цветков был один из моих молчаливых поклонников, а я, дрянная девчонка, пользовалась поклонением, заставляла его есть бутерброды с колбасой и виноградом, придумывала самые немыслимые комбинации. То ли у него не были развиты дегустаторские способности, то ли он был занят своими мыслями, то ли ему не хотелось меня огорчать, но он ел все подряд, что бы я ему ни предлагала. Он даже не отказывался танцевать и пробовал, хотя не умел, принимал участие в шарадах. Но больше всего любил декламировать свои только что сделанные переводы.
