Отец умер, будучи сборщиком податей. Я собрал по возможности все деньги, какие были ему должны, и отправился в Рим.
Там я поселился в нижней части Велабра, на третьем этаже. Старик Орбилий по-прежнему преподавал; я отправился к нему с визитом. Старый помпеянец должен был тепло встретить солдата, сражавшегося под знаменами Брута, и потому он предложил мне часть своего скудного пропитания и заодно возможность бесплатно посещать его уроки.
Улыбнувшись, я вежливо отказался.
Тогда он спросил меня, что я намерен делать.
Я сказал ему, что, по моему разумению, годен лишь на то, чтобы быть поэтом.
Он поинтересовался, какому поэтическому жанру я намерен отдавать предпочтение.
Я ответил, что, на мой взгляд, распознал в себе некоторую склонность к сатире, и показал ему первую сочиненную мною сатиру.
Чтобы понять ее, необходимо знать, в каком состоянии пребывал тогда Рим.
За те два или три месяца, пока я жительствовал в Самнии, необходимость раздавать ветеранам земли и деньги вызвала своего рода раскол между сторонниками Октавиана и сторонниками Антония. Интриганский дух Фульвии и честолюбивый дух Луция, брата Антония, привели к столкновению. Не обращая внимания на Поллиона, стоявшего с семью легионами в Венетии, Октавиан во главе всех войск, какие ему удалось собрать, двинулся против мятежников, и, поскольку самые богатые и самые влиятельные из них заперлись в Перузии, он взял город в кольцо, перекрыл все доступы к нему, измором вынудил осажденных сдаться и, взяв там в плен триста или четыреста человек, сенаторов и всадников, предал их смерти у алтаря, воздвигнутого в честь Цезаря.
Как видите, Цезарь был настоящим богом, коль скоро ему приносили человеческие жертвы.
Октавиан конфисковал имущество казненных и раздал его солдатам.
В эпоху гражданских войн Поллион был настоящим дубом, склонявшимся под порывами сильного ветра. Вместо того чтобы противостоять Октавиану, встав на сторону Антония, он выступил в качестве посредника между Октавианом и Антонием.
После подобного злоупотребления властью Октавиан, очевидно, мог позволить себе все что угодно: свобода была мертва.
И потому эта ода, эта сатира, называй как угодно, брызжущей струей вышла из-под моего пера, а вернее, из моего сердца.
Суть ее была смелой; в ту эпоху молчания голос мой гремел, подобно грому. Славный Орбилий, хоть и был помпеянцем, испугался и пытался отговорить меня выпускать ее в свет.
Но в ответ я привел ему крайне просто возражение: я вернулся, словно униженная птица, которой подрезали крылья, и писал не только по вдохновению, но и по нужде. Приходилось жить; у меня, лишенного всего, нельзя было отнять ничего, кроме жизни, и мне не раз случалось жалеть о том, что я спас ее при Филиппах.
Так что моя сатира увидела свет.
Она произвела пугающее впечатление, настолько пугающее, что император до сих пор, я уверен, не может мне простить ее, так что ни в одно издание моих сочинений она не вошла и снова увидит свет лишь после моей смерти.
Тем не менее никаким преследованиям я не подвергся, что меня крайне удивило.
Стоило моей первой сатире произвести такое впечатление, и я тут же выпустил вторую.
Она порицала Октавиана и его льстецов ничуть не меньше, хотя и несколько завуалированно.
Среди прочих лиц, более или менее важных, я нападал в ней на Тигеллия и Саллюстия.
Тигеллий, весьма известный музыкант, которого прозвали Сардом, поскольку родом он был с Сардинии, сделался любимцем Октавиана и услаждал его слух во время застолий.
Он был персоной чрезвычайно важной; умелый музыкант, искусный певец, восхитительный флейтист, он своими талантами, богатством и влиянием беспокоил даже самого Цицерона, опасавшегося вызвать его недовольство.
И в самом деле, сардов боятся, даже если речь идет о рабах, и с тем большим основанием надо бояться богатых и влиятельных сардов.
Влияние его длилось уже очень долго. Своими талантами Тигеллий снискал милость Юлия Цезаря и царицы Клеопатры.
Угодив дяде, он угодил затем и племяннику.
Впрочем, как и все певцы, он был капризен. Я писал о нем:
Что же касается Саллюстия, то его знают все.
Это историк заговора Катилины, Гай Саллюстий Крисп, претор Юлия Цезаря и друг Октавиана.
Однако не все знают о нем то, что я намереваюсь сейчас рассказать.
