Он возвратился в Рим и там снова встретился со своим другом Барием, имевшим тесную связь с Поллионом, тем самым легатом Антония, который, как мы видели, выступил в качестве посредника между Октавианом и Антонием.
Барий представил Вергилия Поллиону. Поллион прежде видел молодого поэта в Мантуе и потому был весьма расположен к тому, чтобы оказать ему услугу. Он поговорил о нем с Меценатом, Меценат поговорил о нем с Октавианом, и поместье Вергилию было возвращено.
Вот таким образом Вергилий и стал певцом Октавиана.
Однако добиться справедливости в отношении своих стихов оказалось делом более хлопотным, чем добиться справедливости в отношении своего имения.
Вот по какому случаю он сочинил свои первые стихи, посвященные Октавиану.
Накануне игр, которые намеревался устроить Октавиан, всю ночь лил дождь, однако, против всякого ожидания, на рассвете вновь засияло солнце, и установилась превосходная погода, благоприятная для игр.
Вергилий сочинил и повесил на воротах дома Октавиана следующее двустишие, не подписав его, однако, и никак не указав, от кого оно исходит:
Двустишие принесли Октавиану; он пожелал познакомится с автором.
Вергилий отличался чрезвычайной скромностью и не решился заявить о своем авторстве.
Батилл, весьма посредственный поэт, который, по всей вероятности, будет известен грядущим поколениям лишь благодаря забавной истории, приводимой здесь мною, приписал это двустишие себе и получил за него награду.
Уязвленный Вергилий еще раз написал свое двустишие, а под ним начертал такие строки:
Все это он послал Октавиану.
Октавиан подумал, что послание пришло от Батилла, позвал его к себе и попросил закончить четыре прерванные на середине строки, придав им смысл.
Батилл употребил все свои силы, но так и не смог справиться с задачей.
И тогда Вергилий написал Октавиану следующее письмо:
И на сей раз он поставил свою подпись.
К тому времени Вергилий уже сочинил три или четыре первые свои элегии, однако прочитал он их лишь нескольким своим друзьям. Следствием такого замалчивания стала моя неосведомленность.
Он прочитал мне эти элегии.
И хотя они прославляли человека, с которым мне не так давно пришлось сражаться, я не мог удержаться от того, чтобы не восхититься плавностью и благозвучием этих стихов. И в самом деле, никто в латинской поэзии не владел александрийским стихом так, как Вергилий.
Не знаю, посланы были Варий и Вергилий ко мне Меценатом или явились по собственному почину, но мне точно известно, что оба они настойчиво советовали мне сойти с пути, который я выбрал, и встать на сторону Октавиана.
Я отказался.
Вергилий, к тому времени уже сторицей награжденный Октавианом, расхваливал мне его щедрость и уверял, что тот сделает для меня столько же, сколько сделал для него самого.
Но я держался стойко. Вергилий ушел, так ничего и не добившись, хотя Варий был готов присоединить к его доводам свои собственные настояния.
Именно в этих обстоятельствах я написал свою «Оду к купцу Вергилию» («Ad Virgilium negociatorem»).
То была насмешка, касавшаяся выгоды, которую Вергилий извлек из своей поэзии.
