На другой день, сидя в быстроходной повозке, мы проделали двадцать четыре мили и прибыли в город, названия которого я не привел в своих стихах, но могу привести в своей прозе.
Это просто-напросто Аскул.
В отношении этого города следует отметить нехватку воды, которую приходится привозить туда на спинах мулов, и превосходное качество здешнего хлеба, который путешественники, даже пешие, обычно берут с запасом, сколько могут унести на своих плечах; дело в том, что хлеб на следующей почтовой станции, то есть в Канузии, самый отвратительный на свете.
В Канузии нас покинул Варий: расставание было трудным и принесло нам много печали; вслед за тем мы прибыли в Рубы, причем совершенно разбитыми, поскольку дорога туда была не только бесконечной, но еще и полностью размытой дождем, который промочил нас до костей.
День наутро был получше, однако дорога еще хуже. Вначале мы прибыли в Барий, рыбацкий город, изобилующий рыбой всякого рода; затем добрались до Гнации, построенной вопреки ярости потревоженных нимф; там нас хотели уверить, что ладан, положенный на пороге здешнего храма, загорается сам собой, даже если не подносить к нему огня.
Пусть в это чудо верит иудей Апелла, прекрасно; что же касается меня, то я из философии Эпикура усвоил, что ничто не тревожит покоя богов и, если природа порой изумляет нас каким-нибудь дивом, то вовсе не они берут на себя труд послать нам его со своего Олимпа.
Наконец, мы прибыли в Брундизий, конечный пункт нашего путешествия.
Но, прибыв в Брундизий, мы обнаружили его гавань закрытой по приказу Октавиана. То была предосторожность, направленная против захватнических прихотей Антония, у которого, чтобы занять делом свои триста кораблей, вполне могло появиться желание захватить город.
Флот Антония усилился за счет флотилии Домиция Агенобарба, который после поражения Брута в битве при Филиппах предоставил на своих кораблях убежище республиканцам. Помнится, выше говорилось, что тогда я не счел нужным последовать примеру моего друга Помпея Вара и избрал для себя другое убежище.
Вначале Домиций намеревался присоединиться к Сексту Помпею, однако Поллион уговорил его вступить в переговоры с Антонием; так что Домиций вместе с ним находился напротив Брундизия, весьма расположенный, по всей вероятности, содействовать Антонию в том, что тот пожелает предпринять. Но, несомненно, вид сильно укрепленного и обеспеченного многочисленным гарнизоном города изменил намерения Антония, ибо он внял призыву Мецената отправиться в Тарент, где его ожидали жена и шурин.
Путь из Брундизия в Тарент составлял не более одного дневного перехода; я отправился туда следом за Меценатом и отыскал там моего друга Септимия, владевшего не только прекраснейшим домом в самом городе, но и превосходными поместьями в его окрестностях. Как раз у него в доме я и сочинял стихи о моем путешествии из Рима в Брундизий. Там же я написал диалог между мореходом и тенью Архита Тарентского.
Пока я сочинял стихи, Меценат занимался дипломатией, которая привела если и не к искреннему примирению между Октавией и ее супругом, то хотя бы к их сближению; если и не к подлинному миру между Октавианом и Антонием, то хотя бы к прекращению взаимных враждебных действий.
Впрочем, пока что, оставляя в стороне безумную любовь, которую Антоний испытывал к Клеопатре, примирение между противниками прошло без особых трудностей. Каждый был доволен доставшейся ему долей.
Октавиан старательно и успешно трудился над тем, чтобы умиротворить Запад, который при разделе державы достался ему как худшая ее часть. Он почти отвоевал Сицилию у Секста Помпея и очистил Италию от разбойников, которые опустошали ее; каждый день он срывал с себя какое-нибудь из кровавых одеяний Октавиана, чтобы облачиться в белоснежную тогу Августа; он вступил во второй период своей жизни, положив начало мягкой, примирительной и умеренной политике. Став в двадцать восемь лет властелином половины мира, он терпеливо ждал, когда вторая половина мира попадет в его руки из-за ошибок Антония.
Что же касается Антония, то Восток стал для него настоящим выигрышным билетом. Один только Восток, с его копями и сокровищами, мог выдержать его чудовищные траты. К тому времени, о котором мы ведем теперь речь, Азия, как уверяют, уже выплатила ему двести тысяч талантов. Это был настоящий сатрап, помешавшийся на роскоши. Он отлично подходил для этой земли с ее расточительными обитателями, где всякое желание приобретает размеры страсти. На Западе же Антоний, с его поражениями в войне против парфян и с его безумной любовью к Клеопатре, напротив, утратил три четверти своей популярности. Сделавшись неприемлемым для Италии, он годился теперь лишь для Востока.
Проведенные переговоры, при всей их неполноценности, удовлетворили Октавиана, ибо они дали ему время ослабить Секста Помпея и полностью сломить Лепида. И потому по возвращении в Рим он даже в глазах своих лучших друзей выглядел так, словно добился всего, чего мог желать.
