Рим тем временем рос и хорошел. В грядущем люди будут помнить высказывание Августа: «Я принял его кирпичным, а оставляю мраморным».
По мере того как римляне захватывали Галлию, Грецию, Испанию, Фракию, Понт и Азию, Италия, в свой черед, захватывала Рим. Померий, эта оберегаемая богами и начертанная Сервием Туллием городская черта, способная вместить двести шестьдесят тысяч горожан, если и не лопнула, то, по крайней мере, позволила городу перепрыгнуть через нее, в то время как власти союзных латинских городов жаловались в 575 году от основания Рима, что они не в состоянии более выставлять полагающееся количество солдат, так как их сограждане в большом количестве покинули свои города и переселились в Рим. В 565 году, в соответствии с указом сената, Рим был вынужден изгнать из своего лона двенадцать тысяч латинских семей, которые незаконно обосновались там, попав в перепись 550 года, а в 581 году выселил за пределы городских стен еще шестнадцать тысяч душ.
Дело в том, что каждый отправлялся в Рим пытать счастья, а если разбогатеть не удавалось, то, благодаря бесплатной раздаче зерна, можно было, по крайней мере, иметь уверенность в куске хлеба. И потому Рим, который, страшась гнева богов, на протяжении долгого времени не решается расширяться, растет вверх; он громоздит этаж на этаж, так что в конце концов Август вынужден издать указ, запрещающий строить дома выше семидесяти двух футов.
Но вскоре напластовавшихся друг на друга этажей становится уже недостаточно; Рим последовательно взбирается на остальные семь знаменитых холмов, Рим спускается на равнину; он крадучись преодолевает черту Помериума, перебрасывает мосты через Тибр; в направлении Остии он растягивается до моря, в направлении Тибура и Ариции расширяется до гор. У Цицерона был повод сказать: «Рим больше не город римлян, это столица всех собравшихся здесь народов».
Поскольку город задыхался от переизбытка населения, Цезарь задумал отвести воды Тибра, застроить домами Марсово поле, передвинуть Померий до Мульвиева моста и, таким образом, законным образом удвоить площадь Рима.
Таков был город, куда мы вернулись и где я надеялся восстановить, благодаря щедротам Мецената, мое имущественное положение, доведенное до полного краха как вследствие моих собственных трат, так и вследствие конфискации небольшого имения моего отца. В итоге я купил должность писца казначейства.
Хотя я был сын вольноотпущенника, звание военного трибуна, которое было у меня в армии Брута, дало мне право занять эту должность. С тех пор связанные с ней доходы позволяли мне вести более обеспеченную жизнь и принимать участие в развлечениях молодых людей моего возраста и моего времени.
Прежде чем я всерьез приступлю к истории моих бесшабашных любовных увлечений, да будет мне позволено сказать несколько слов о римских женщинах и о месте, которое они занимают в обществе.
Всем известно, каким образом наши предки раздобыли себе первых женщин; это были суровые дочери Сабины, хорошие домашние хозяйки, чьи отцы согласились отдать их римлянам лишь на условии, что мужья никогда не станут принуждать их к подневольному труду и будут загружать их лишь одним делом — прядением шерсти. Вот почему в те первые века самой почетной эпитафией для супруги римлянина была следующая: «Domum mansit, lanam fecit».[106]
И в самом деле, на протяжении первых столетий Республики главным занятием женщин было изготовление одежды для своих мужей, причем те, что победнее, шили ее сами, а те, что побогаче, надзирали за работой своих рабынь, затворившись в той части дома, какую мы, взяв это слово из греческого языка, называем гинекеем.
Октавиан, сделавшись Августом, а затем и Август, сделавшись императором, упорно подавал пример возврата к прежним нравам и одежду носил исключительно домашнего изготовления, сработанную женой, сестрой и племянницами.
