Впрочем, если ярмо целомудрия тяготит жену, если обязанности матроны тяготят мать, если она устала идти вверх, ничто не мешает ей спуститься вниз; о ее поведении донесут эдилу, и она окажется в одном ряду с греческой гетерой и египетской вольноотпущенницей, отделавшись тем, что сбросит с себя свою белоснежную столу и облачится в тогу куртизанки.
Судите сами, какое влияние на государственные дела оказывают своим моральным авторитетом эти женщины, которые не могут управлять собственным имуществом и зависят от отца, мужа или опекуна! И если в туманной дали древности мы различаем женский силуэт, нам видится Герсилия, бросающаяся между Ромулом и Тацием, то есть между супругом и отцом; Клелия, оставленная в заложниках у Порсенны и вплавь пересекающая Тибр под градом дротиков; Лукреция, которая закалывает себя у подножия статуи домашних богов и тень которой изгоняет Тарквиниев из Рима; Виргиния, обесчещенная Аппием и ниспровергающая децемвиров; Ветурия, заставляющая своего сына прекратить войну и спасающая Рим; Корнелия, готовящая двух своих сыновей к защите Республики и толкающая Гая на путь борьбы за права народа, еще влажный от крови Тиберия; Метелла, взявшая такую власть над Суллой, что именно ее народ Рима просит добиться возвращения изгнанников из числа приверженцев Мария; Теренция, побуждающая Цицерона удавить Лентула и Цетега и дать показания против брата Клодии; Фульвия, побудившая Антония отомстить за Клодия и в течение пяти лет бывшая душой гражданской войны в Риме; Порция, служащая опорой колеблющемуся Бруту и доказывающая ему, что женщины тоже способны сносить боль; и, наконец, Ливия, ставшая женой Октавиана и разделившая с Агриппой и Меценатом право давать советы Августу.
И потому Катон Старший сказал: «Во всем мире мужья повелевают женами, всем миром повелеваем мы, а нами повелевают наши жены».[107]
Ну а теперь, отойдя в сторону от этих женщин, то есть девушек и матерей, девственниц и матрон, составляющих семью, посмотрим, что представляют собой рабыни, вольноотпущенницы и куртизанки.
Рабыня принадлежит своему господину, и, каковы бы ни были требования этого господина, она не имеет права на него жаловаться.
Вольноотпущенница своим освобождением почти всегда обязана собственной красоте; господин даровал ей, рабыне, свободу, и, став свободной, она должна добывать средства к существованию за счет той самой красоты, которой обязана своим освобождением.
Точно так же, как мы не признаем уз родства между рабами, не считается супружеской изменой любовная связь с вольноотпущенницей, которая, обретя свободу, заводит какую-нибудь лавочку и, чтобы быстрее разбогатеть, приносит жертвы одновременно Меркурию и Венере.
Именно эти женщины, к которым причисляют еще и тех, что прибывают к нам с родины Лаисы и Аспасии, составляют в Риме столь поносимый и столь обожаемый слой общества, как куртизанки.
Некоторые из них дают доказательства любви, на какие, возможно, не способна ни одна из наших знатных дам. Примерно полтора века тому назад некий Тит Семпроний Рутил предложил своему пасынку, чьим опекуном он был, приобщить его к мистериям вакханалий, перешедшим из Этрурии и Кампании в Рим. Когда юноша рассказал об этом предложении куртизанке, любовником которой он был, она явно пришла в ужас и решилась сказать ему, что, по всей видимости, отчим и мать боятся дать ему отчет в том, как они распоряжались его деньгами, и задумали отделаться от него. Юноша в свой черед испугался и укрылся у одной из своих теток, которая сообщила обо всем консулу.
Вызванная в суд, куртизанка сначала все отрицала, ибо боялась мести посвященных в таинства, но затем любовь возобладала над страхом; она сделала признание и навела правосудие на след виновных. Эти таинства являлись ужасными вакханалиями, в обряды которых входило убийство. В одном только Риме в этих чудовищных мистериях участвовало семь тысяч человек.
Вергилий не был ни мотом, ни транжирой. Он чтил семейный очаг и никогда не пытался соблазнять ни девушек, ни матрон.
То же самое следует сказать и обо мне. Меня вовсю упрекали в распутстве; но почему? Да потому, что мне достало откровенности рассказать о моих любовных отношениях с юными рабынями и очаровательными вольноотпущенницами. В этом вопросе я всегда следовал наставлениям отца, изложенным мною в четвертой сатире из моей первой книги сатир.
Так вот, повторяю, отец приучал меня избегать пороков, указывая на их примеры. Он советовал мне жить бережливо и умеренно, довольствуясь тем, что сам для меня уготовил. «Посмотри, как худо живет Альбия сын, — говорил он мне. — А как бедствует Бай!»
А почему забыли о моей шестой оде из моей третьей книги од, адресованной римлянам, где я выступаю против развращенности нашего времени?
Все думали, будто из-за того, что у меня были мимолетные связи, я меньше страдал, чем Тибулл и Проперций; все думали, будто, коль скоро я воспевал любовь на все лады, мне никогда не доводилось любить всерьез; все думали, будто страсть у меня резвится вокруг сердца, никогда не проникая в него.
