Она ходила по лесу без конвоя, ведь она прокладывала трассы для новых дорог и следила за состоянием старых. Я был отпущен без конвоя, когда отбирал спецлес на корню.
Был случай, когда мы вдвоем шли около 8-и километров, каждый по своему делу. Я ее спросил, правда ли, что о ней говорят. Она усмехнулась лукаво и сказала, что правда.
– Зачем мне терпеть муки, как, например, Лида Забахтарашвили? Кто знает, выйдем ли мы отсюда живыми, и я состарюсь, не отведав от сладостей жизни.
Она мне призналась, что не побрезговала отдать себя Ворошилову.
– Зато я хозяйка в лагере и добьюсь всего, чего хочу.
При этом она была надежным человеком. С ней можно было говорить откровенно, не боясь, что она выдаст.
Во время нашего совместного похода по тайге я ей высказал свое мнение, что, несмотря на договор Сталина с Гитлером о дружбе и ненападении, все равно в ближайшем будущем война с Германией неизбежна.
В 1942 году я встретился с ней на Усть-Еве. Она мне многое простила и сказала, что была ошарашена, как я оказался прав… Но об этом позже.
* * *
Прибыл небольшой этап из Лупты. С ним прибыли Наташа, Андрей Роледер и Кушнарева.
О Кушнаревой шли давно слухи. Она на Лупте фактически командовала лагпунктом, была любовницей не то командира охраны, не то начальника лагпункта. Она сидела за проституцию, И вот ее сослали сюда.
Мне ее показали во дворе. Это была девка небольшого роста, «фигуристая», темные волосы ниже плеча, лицо тупое, на мой вкус хамское, но напускала она на себя самоуверенную важность. Одета она была не в лагерном, а в черном сарафане над белой кофтой с кокетливым воротничком.
Непонятно, что в ней было такое, что она привлекала к себе начальство. Видимо, она знала такие половые фокусы, о которых местные таежные жители, которым свои скучные бабы надоели, понятия не имели.
От Полины я вскоре узнал, что Ворошилов клюнул на Кушнареву и Полине дал отставку. Он ставил Кушнареву на какую-то вымышленную работу отдельно в лесу.
– Надо бы их поймать с поличным, – мечтала Полина.
* * *
Среди бригадиров был Серафимович (но не тот убийца) и Лазарь Ефимович Жемчужин. Оба евреи из Москвы, оба окончили красную профессуру и имели 25 лет. Они руководили бригадами интеллигентов, осужденных по 58-й статье.
Ко мне они относились с презрением, ведь в лагере мало кто знал, что у меня высшее образование и что я даже имел степень доктора. Я это тщательно скрывал, чтобы остаться в живых.
Однажды Жемчужина позвали на вахту, чтобы получить очередную богатую посылку из Москвы. Только он успел выйти с большим ящиком во двор, как его обступили уркачи и тихо, без лишнего шума отобрали у него ящик. Это было вечером, начальства в лагере не было, а вахтеры не имели права покидать вахту. Так что жаловаться было некому, тем более, что даже вольнонаемные боялись связываться с уголовниками.
Ночью меня кто-то из бригады Гарцева разбудил и мне что-то сунул. Это были вещи из посылки Жемчужина, которые не нужны были грабителям: тетради, карандаши, какие-то шмотки. Это вроде была «моя доля»!
Утром перед подъемом я это передал Жемчужину и просил, чтобы он никому об этом не рассказал, а то мне не поздоровится.
Через полгода Жемчужин и Серафимович были освобождены. О судьбе последнего мне ничего не известно. А с Жемчужиным мы встретились почти через 40 лет.
В Центральном доме литераторов был назначен мой творческий вечер под названием «Нужна ли рифма?». Когда я пришел, уже кое-кто в 8-ой комнате (над рестораном) собрался. Я поздоровался с Элпериным, Ангаровой и другими переводчиками, а здесь стоял благообразный старик высокого роста, худощавый, и опросил меня: «Вы Борис Львович?» – Я подтвердил. Тогда он обратился к присутствующим:
– Знаете ли вы, что Борис Львович был в молодости грозой уркачей, которые его не только уважали, но и побаивались?
Это был Жемчужин, доктор философских наук, заведующий кафедрой марксизма-ленинизма Академии имени Жуковского, учитель всех наших космонавтов, начиная с Гагарина. Во время войны он был начполитом не то дивизии, не то корпуса.
С тех пор мы поздравляли друг друга со всеми праздниками, но больше не встречались. В Москве это очень сложно. В Вене мы ходили к нашим друзьям и знакомым запросто. Посидели, поговорили и ушли. А в Москве считается обязательным в гостях пожрать и выпить или хотя бы чайку попить с закуской. А поскольку это связано со сложностями, так люди живут довольно обособленно. Я до сих пор не могу привыкнуть к этому, и поэтому я стал непривычно одиноким.
Вскоре после того, как ограбили Жемчужина, я получил из Одессы посылку от тети Серафимы, сестры моей матери. В ней были сухари, всякие мелочи, кусок сала и много махорки. Я унес посылку на хранение в бригаду Мансурова. Она там стояла долго открыто, и никто даже на закрутку не взял махорки.
* * *
13.7.1987
Ранней осенью был ночью ограблен ларек. Сорвали замок и все съедобное унесли.
