– По нем давно тюрьма плачет. Государство обманывает приписками, получает незаконные премии, да морально разложенный тип. Ведь мне известно, что он держит в своих любовницах Кушнареву и Сивицкую. Я не очень грамотный, ты бы лучше написал все это Буяку. А я бываю там в отделении в КВЧ и передам твое заявление лично Буяку.
Я поверил Шитикову, написал подробное заявление и на имя начальника отделения Буяка и передал его Шитикову.
На другой день, когда я в конторе вечером составлял наряд, Ворошилов позвал меня в свой кабинет.
Он был очень взволнован, старался со мною говорить ласково.
– Я тебя чем-то обидел? – спросил он.
– Да, – ответил я. – По вашей вине погибает Наташа.
– Неужели из-за какой-то поганой бабы мы с тобой поссоримся? Что же ты такие гадости на меня сочинил?
Оказалось, что негодяй Шитиков меня преднамеренно провоцировал и мое заявление передал Ворошилову.
– Хотите, чтобы я молчал, тогда отправьте Наташу к профессору Гнучеву в больницу.
На другой день после этого разговора, когда я вечером вернулся из леса, Наташи в лагере уже не было. Ее отправили в Ликино. Она ходить не могла. Ее вынесли и посадили в бричку. Кто днем в лагере был, рассказал мне, что она истошным голосом меня звала по имени.
Зайду вперед. Я получил от Наташи два письма. Первое получил, находясь в Ликино. Она писала из Серова, что она освободилась и кое-как добралась до Серова, где ее поместили в больницу и удалили ей матку. Второе письмо я получил в Усть-Еве. Она сообщала, что находится у своей сестры Розы Клейман в Ростове-на-Дону. Весною 1942 года Роза Клейман мне сообщила, что Наташа умерла от рака матки и похоронена где-то в эвакуации.
* * *
Через двадцать лет, когда я жил в Томске, был членом Союза писателей и печатался под псевдонимом Зепп Остеррайхер, мне позвонил из Москвы редактор журнала «Советлитератур» Эмиль Гофмайер («Пауль») и сообщил мне, что поступило письмо Франца Лешнитцера из Берлина, в котором он подвергает мои переводы поэзии уничтожающей критике.
– Хочешь, я тебе пошлю его письмо, чтобы ты мог ему ответить.
– Не надо, – сказал я. – Просто напечатай мои следующие переводы под псевдонимом «Наталия Зиннер!»
– Не пойму, – удивился Пауль. – Какой смысл?
– Увидишь! – отвечал я.
Это было где-то в начале 1960 года. Через два-три месяца опять звонит Пауль:
– Лешнитцер пишет, что мы, наконец, нашли превосходного переводчика. Никакого сравнения с Зеппом Эстеррайхером!
С тех пор прошло 27 лет. Под псевдонимом Наталия Зиннер опубликованы сотни стихотворений, в том числе 120 советских песен.
Так я Наташе поставил скромный памятник.
В 1964 году я был в Берлине. В Доме Дружбы состоялся мой творческий вечер. Среди слушателей находился и Франц Лешнитцер.
Вдруг, когда я прочитал стихотворение Новеллы Матвеевой «Кувшинка», Лешнитцер крикнул из публики:
– Стой! Это ведь не твой перевод! Это работа Наталии Зиннер!
Тогда я всему честному народу рассказал, как Лешнитцер уничтожил Эстеррайхера и хвалил Зиннер. Люди дружно хохотали, а Лешнитцер сидел красный, как рак в кипятке.
* * *
15.7.1987
После отправки Натальи в Ликино в лагере появился некий Тихонов в качестве прораба. Ему подчинялось все, не только лесозаготовки, но и строительства, мастерские и т.д. Я был освобожден от работы мастера и переведен в простые десятники.
Тихонов был человеком дет 50-и, широкоплечий, а лицо мне напоминало бульдога, причем цепную собаку, перед хозяином виляющую не только хвостом, но и глазами, ушами, всем выражением лица, при этом готовую разорвать всех остальных.
Тихонов фактически заменил заместителя Ворошилова по производству – Лебедева, который исчез и с которым я потом встретился на Тальме.
Здесь в моей памяти большая дыра. Я не помню, сколько времени я так оставался в Верх-Лозьве. Я помню только, как я в моем зимнем пальто (его сшили в 1933 году в Вене, оно мне служило матрацем и одеялам, но на работу я его не носил), в зимнюю стужу под конвоем подхожу в Ликино, а мне навстречу, тоже под конвоем, идет Валя Иванова (Мэрион Флейтута). Мы обнялись, она меня узнала, только говорить не могла, кричала: «А-а-а-а-а!…». Я до сих пор не могу себе простить, что я не заглянул ей в рот. Создавалось впечатление, что ей удалили язык. Ведь Валя была безграмотной, она знала только некоторые латинские буквы и умела написать свое имя «Marion». Сна свою страшную историю написать не могла, только рассказать…
Что я делал в Ликино и сколько я там находился, я не помню. Знаю только, что я внезапно туда был отправлен из Верх-Лозьвы. Я помню, как в лагере появился Буяк в окружении подчиненных, и я к нему бросился:
– Гражданин начальник, дайте мне работу по специальности (т.е. лесозаготовителя, а не языковеда!). Я здесь оказался не у дел.
Потом помню, как я стоял в поле и что-то делал у станка. Много народу стояло там на расстоянии 3-4 метра друг от друга и делали то же самое. А что? Не помню. И вдруг появился Буяк с Ворошиловым, и они проходили по рядам. А Ворошилов подошел ко мне и сказал:
– Ну как живешь?
– Неважно.
– Так зачем тебе надо было на меня капать? Пеняй на себя!
