Если эти записки когда-нибудь кто-то будет читать, так этот эпизод покажется просто диким. Но ведь в лагере отношения были упрощенными, некогда было сентиментальничать.
Мы с Наташей встречались каждый вечер. Она мне стала близким человеком, с которым я мог поделиться всеми своими радостями и огорчениями. Но все это на глазах у всего народа, ведь негде нам было уединиться. Вскоре весь лагерь увидел нашу дружбу, тем более что я до тех пор избегал всякой связи с женщинами, считая, что я не имею права злоупотреблять своим положением руководителя всего лесного производства, где женщины наравне с мужчинами тоже работали в тайге, и их «горбушка» зачастую от меня зависима.
В один летний день я работал с бригадой уголовников вдоль лежневой дороги. Меня позвал охранник Арзамаскин. Он сказал мне, что за полкилометра отсюда, на параллельной лежневке работает Наташа со своими уркачами, и он, Арзамаскин, договорился с ее охранником, что ровно в 12 часов дня они отпустят нас на один час, чтобы мы могли встретиться в лесу наедине.
Случилось невероятное! Эти два парня рисковали попасть в тюрьму. Что ими двигало, я до сих пор понять не могу. Возможно, что они ко мне по-особому относились, потому что я с Феликсом давал часто концерты, где и охрана без оружия присутствовала, и эти молодые люди поэтому ко мне хорошо относились.
Я пошел с делянки в тайгу, еще не тронутую. Был теплый, солнечный день. Я кричал «ау!» и через 10 минут услышал голос Наташи: «Ау!».
Всегда строгая, выдержанная Наташа оказалась страстной, нежной женщиной.
Это была наша свадьба.
Когда я вернулся, в бригаде царила тишина. Никто не работал. Вся бригада была «на вассере», охраняла нас. Если бы показался командир или Ворошилов, раздался бы свист по тайге. Я подошел к Арзамаскину и поблагодарил его.
– Порядок, – оказал он.
* * *
14.7.1987
Еще две встречи мне запомнились.
Мы рано утром шли по просеке на лесоповал: впереди бригада уркачей с Наташей и конвоиром, а позади нее шла моя бригада с таким же контингентом (бригадиром был Гриша Новиков, статья 59, п.3, бандитизм), я – десятник, а конвоир – тот же Арзамаскин. Вдруг передняя бригада остановилась, за ней стали мы, и я вижу с удивлением, что Наташа отделилась от бригады и идет поперек просеки в лес. Арзамаскин мне говорит:
– Я договорился со стрелком … (я забыл его фамилию) – мы вас отпускаем на полчаса. Иди, мы вас подождем.
Итак, я тоже на глазах у всех пошел за Наташей.
Когда мы вернулись, ребята поднялись и пошли дальше. Я удивился тактичности этих суровых, видавших виды воров, бродяг и разбойников. Все молчали, никто не осмелился в наш адрес сделать какое-нибудь замечание или «пошутить». Никто не подвел охранников.
В другой раз я вечером в зоне договорился с заведующим сушилкой, немецким сектантом-баптистом. Перед сушилкой была маленькая камера, где жил этот старый инвалид, и он нас пустил в самое пекло, где стояла вонь от висящих портянок, чуней и валенок. Там на топчане в дальнем углу в духоте и жаре мы встретились с Наташей.
Знали об этой встрече Гарцев и человек 10 из его бригады. Они нас охраняли. При малейшей опасности нас бы предупредили.
* * *
Мы бросались в глаза. Мы вечерами были вместе. Другие встречались один раз только для удовлетворения своих потребностей. А мы были постоянной парой. Хотя доказать нельзя было, что между нами были близкие отношения, но было совершенно очевидно, что мы друг друга любили. К нам в лесу неоднократно нагрянули патрули во главе с командиром охраны и проверяли, находимся ли мы на месте.
Однажды Ворошилов вызвал меня в контору и предупредил, чтобы я прекратил связь с Наташей:
– Чтоб я вас больше не видел вместе! – сказал ей.
– Это невозможно, – ответил я. – Мы любим друг друга, и вообще у нее ведь скоро срок кончится.
В первых числах сентября был развод в проливной дождь. Бригада Наташи работала в болотистом месте. А у Наташи в тот день началась менструация.
Лекпом был уже не Рудаков, а некий Малофеев, врач по профессии. Наташа к нему пошла за освобождением, а он ей отказал. Это было неслыханно. Женщин в этом случае всегда освобождали.
Пришлось Наташе выйти в ненастье, в сырость и холод. Вернулась она вечером с высокой температурой и сильной болью в придатках.
Я вошел к Малофееву и спросил его, почему он не освободил Наташу. Он ответил, что Ворошилов ему приказал ни при каких обстоятельствах Наташу не освобождать.
Наташа слегла и больше не встала. От боли она кричала день и ночь.
Я обратился к Ворошилову с просьбой, чтобы ее отправили в центральную больницу, которая сейчас находилась в Ликино.
– Ничего с ней не будет, – сказал Ворошилов. – Больше притворяется, чем болеет.
Андрей Роледер пошел со мною к Малафееву. Он имел право отправлять тяжело больных в Ликино.
– У нее загноение матки, – сказал Малофеев, – но отправить не могу. Ворошилов мне это не простит и отправит меня на лесозаготовку.
Два месяца лежала Наташа в женском бараке, вся покрытая потом, исхудавшая, измученная, с кровотечением.
Однажды вечером ко мне подошел воспитатель Шитиков и высказал свое возмущение бесчеловечностью Ворошилова:
