Для формы охрана произвела обыск. Всем было ясно, что это было дело рук бригады Гарцева. Но даже охрана боялась связываться с этими головорезами. Все они могли в отместку проиграть кого-нибудь в карты и убить, не жалея собственной жизни.
При дележе (ночью все съели) остался кусок колбасы сантиметров тридцать в длину, который на 40 человек разделить нельзя было.
Тогда Гарцев объявил по всем баракам, что завтра вечером во дворе состоится конкурс на самую интересную новую ругань. Кто выиграет конкурс, получит кусок краковской колбасы. Это была идея заместителя Гарцева, долговязого парня лет 25 по кличке «Москва». Если бы он не стал уголовником, из него мог получиться творческий человек – поэт, актер, композитор. Он сам сочинял остроумные частушки и песни, иногда пел с Погжебжинским и со мною, т.е. под наш аккомпанемент.
Я всю ночь не спал, ломал себе голову, что бы такое вычурное придумать, чтобы выиграть колбасу.
На другой день весь лагерь был взбудоражен. Вечером собралась огромная толпа во дворе вместе с Ворошиловым, техноруком Лебедевым и несколькими свободными от дежурства охранниками. В середине двора стоял столб, на котором висел рельс, по которому били подъем и отбой. А рядом с ним висела заветная колбаса. Перед, столбом стояли стол и скамейка, где сидело жюри, состоявшее из Гарцева, Москвы и атаманши проституток Риммы Кириченко, рослой, крепкой девки лет 22, каким-то образом сохранивший девичью свежесть лица и всегда улыбчивой и веселой.
Когда жюри заняло свое место, воцарилась тишина. Москва ударил по рельсу. Конкурс начался.
– Кто просит слова? – крикнул Гарцев.
Один за другим выступали со своими предложениями, но они пожинали только насмешки.
Москва отмахивался презрительно. Наконец я поднял руку:
– Можно мне?
– Фраера не допускаются! – отрезал Ганцев.
Уркачи в первых рядах возмутились:
– Какой такой фрайер? Это же свой человек! – раздавались возгласы. – Пусть говорит!
Жюри удалилось на совещание. Колбаса осталась висеть без надзора, но никто до нее не дотронулся.
Через несколько минут они вернулись и заявили, что Вридол допускается к конкурсу.
– Так что у тебя? – спросил Москва.
Тогда я выпалил:
– Я в твоих мозгах х… полоскал!
Единогласно под бурные аплодисменты мне была присуждена колбаса.
После этого ларек был отменен. И деньги мы больше на руки не получали. Заработанные деньги зачислялись на личный счет заключенного. Когда меня освободили, мне выдали 3000 рублей, но на эти деньги я тогда мог купить только пять буханок черного хлеба.
* * *
С Наталией Ивановной Зиннер я познакомился в Энгельсской тюрьме, когда мы еще свободно передвигались по всей территории, работали в мастерских (я красил масляной красной железные койки) и только вечером заходил в камеры, чтобы поспать. Она попала в тюрьму в октябре 1937 года, за две недели перед тем, как наша условная свобода кончилась, и мы были заперты в камерах.
Наташа бросилась мне в глаза тем, что она ходила в военных галифе, окантованных красным. Она была среднего роста, худенькая, но крепкая, волосы густые, русые, коротко остриженные, губы тонкие, энергичные, тонкий нос, глаза серо-голубые, глядящие пронзительно, не мигая. Ей было 28 лет, т.е. она была 1909 года рождения. В 1931 году она была командиром в ЧОНовских отрядах по борьбе с бандитизмом («Части особого назначения») и в последнее время работала в войсках НКВД. У нее был срок всего три года. Какой-то дядя в Америке завещал ей сто тысяч долларов. Ее вызвало начальство и потребовало, чтобы она отдала эти деньги, а она отказалась. Тогда ее арестовали, судили по 58 статье и конфисковали все имущество.
Это она мне в тюрьме рассказала. Может быть она шутила, я ее никогда больше не спрашивал, и она на эту тему не хотела говорить.
Мы за эти две недели очень привязались друг к другу. В течение пяти месяцев до нашей отправки в Севураллаг мы обменялись записками, которые разносил по тюрьме девятилетний Володя Вазенмюллер, по прозвищу «почтальон». Может быть, я успею рассказать о трагедии этой семьи, но сейчас – о Наташе.
Так вот, с этапом из Лупты прибыла Наташа, и Андрей Роледер, которого сразу назначили комендантом нашего лагпункта, а Наташа прибыла десятником вместе с бригадой уркачей, которой она командовала.
Встреча наша была волнующей. Наташа буквально дрожала от радости. Мы сели на скамейку перед моим бараком и торопились рассказать друг другу, что с нами произошло за эти три года. Наташа должна была освободиться в октябре, т.е. через полгода.
Она мне сразу призналась, что она на Лупте дружила о Андреем Роледером «от скуки», но меня не забыла, и сейчас ему даст «развод». Это случилось здесь же, при мне. Роледер, как новоиспеченный комендант, занял отдельную комнатку. Мы у него втроем посидели, и Наташа при мне ему заявила, что она меня давно любит и между ними все кончено.
Андрюша был очень милый парень, как потом оказалось, добрый честный товарищ. Он сообщение Наташи принял с нескрываемой печалью, но смирился со своей «отставкой».
