А началось с того, что в августе 1936 года, сразу после процесса Каменева, Зиновьева и др., директор Немпединститута Вегеле, где я преподавал историю и грамматику немецкого языка, вручил мне копию приказа, что я бессрочно уволен. Я пошел к проректору Гармcу домой в крайнем отчаянье. С горькими слезами я просил его уговорить директора Андрея Андреевича Вегеля отменить приказ. Ведь я очень дорожил своей работой и любил ее. В Австрии я был безработным, а в Советском Союзе, где была моя настоящая родина, я впервые в жизни получил настоящую работу. Я горько плакал тогда, и Гармс мне явно сочувствовал, но я тогда не знал, что был до смешного наивным и что мое увольнение было вовсе не дело рук Вегеле, а следственных органов, что процесс Зиновьева и Каменева был только началом сплошного избиения интеллигенции.
Я поехал в Москву, где меня приютили Фельдманы, дальние родственники моей матери, и стал хлопотать по всем инстанциям. В наркомпросе, по приглашению которого я приехал в СССР, меня выслушали сочувственно, но через несколько дней сообщили, что мое дело находится в секретной части и зам. наркома туда доступа не имеет. Я пытался устроиться на работу на каких-то курсах, но ничего не вышло. В Коминтерне меня приняли сердечно, ведь я был членом КП Австрии с 1927 года и с апреля 1931 года работал в агитпропе ЦК, руководил центральной агитбригадой ЦК «Ротэс Тэмпо». Роберт Тойбль и Лаглер пошли в наркомпрос и в конце концов мне сообщили, что все мои хлопоты бессмысленны.
– Когда ты вернешься в Энгельс, ты будешь арестован. – сказал Роберт. – Мы только можем помочь тебе немедленно выехать за границу.
Я категорически отказался. Я ведь бежал из Австрии 15 февраля 1934 года после Шуцбундовского вооруженного восстания. Меня там ждал концлагерь. И вообще я из России никуда не хотел уезжать, считал это позорным признанием в какой-то вине.
Мой двоюродный брат Лев Маркович Брайнин был во время 1-ой Мировой войны военнопленным в Германии, и мой отец его материально поддерживал. Сейчас он был заместителем главного военного прокурора РСФСР. Я его разыскал на его квартире в Сокольниках. Он меня выслушал с явным испугом и посоветовал немедленно вернуться в Энгельс:
– Там вас арестуют, и дело выяснится.
3-го октября я вернулся в Энгельс, где меня ждала моя жена Геди. А 5-го в 2 часа утра меня арестовали.
* * *
В саратовской следственной тюрьме я находился с 5 октября 1936 года по 20 августа 1937 года. Мне было предъявлено обвинение по ст.58, п.6 (шпионаж), п.10 (агитация) и п.11 (групповая контрреволюция).
Сначала меня допрашивал следователь Ширгин, довольно интеллигентный человек, который, как мне казалось, не очень верил в мою вину, но был крайне огорчен моей наивной болтливостью. Я считал, что я как коммунист имею дело с близкими мне друзьями и, не стесняясь, подробнейшим образом рассказывал о своих странствиях по разным странам, о чем мои собеседники не имели никакого представления. Наконец Ширгин махнул на меня рукой, и в дальнейшем меня допрашивал некий Гапнер, ограниченный дурак, который искал доказательства, что я сторонник Гитлера и преподавал в институте расовую теорию. Опиралось обвинение на ложное показание моего студента Курта Кляйна, комсорга факультета.
Много лет спустя (в 1961 году) я узнал, что этот комсорг в 1941 году перешел в фашистскую армию, за какие-то заслуги был отправлен на учебу в Австрию, окончил университет в городе Гарц, получил там степень доктора, а затем работал профессором в «Русском университете» в Чикаго, где готовились шпионы для работы в СССР.
Таков был главный свидетель.
20-го и 21-го августа мое дело рассматривалось в Главсуде АССРНП. Уже через час после начала процесса я отказался от адвоката, заявив, что он мне внушает меньше доверия, чем прокурор. Таким образом, я получил право задавать вопросы свидетелям и самого себя защищать.
Курт Кляйн заявил, что я преподавал расовую теорию (индогерманистику) и давал студентам фашистскую литературу.
На мой вопрос, какую конкретно литературу, он назвал: Дуден «Орфографический словарь» и Клюге «Историю немецкой литературы».
Я требовал вызвать эксперта из академии наук, поскольку Клюге никогда не писал историю немецкой литературы.
Председатель суда Банисевич заявил, что эксперт не нужен. Суд верит комсомольцу Кляйну. Раз он говорит, что получил от меня эту книгу, значит, она существует.
Я потребовал, чтобы студенты предъявили свои конспекты. Оказалось, что после моего ареста все конспекты были свалены в кучу перед институтом и сожжены публично.
Свидетель Фелер и Мюллер, студенты 3-го курса, отказались от своих показаний на предварительном следствии. Но когда председатель им пригрозил, что они получат два года тюрьмы за такой отказ (Где же вы врали? Там или здесь?), они со слезами подтвердили свои первые показания.
Завуч Гармс вел себя как порядочный человек, за что он потом год сидел в саратовской тюрьме.
