Наконец мы прибыли в Ликино, но на лагпункт не зашли. Конвоиры подошли к длинному, узкому бревенчатому дому и сдали меня мужчине среднего роста с огромными густыми усами и в военном мундире. За мною захлопнулась дверь, мужчина с одним из конвоиров велел идти вперед по длинному, слабо освещенному коридору, где слева была сплошная стена, а справа через каждые два шага – двери. У открытой двери он крикнул: – Стой! – Я увидел узкую камеру, скорее всего закуток, шириной в один метр, где передо мною, за полметра от двери, начинались дощатые нары на высоте колена и постепенно поднимались вверх до задней стены, где вместо подушки лежала чурка. За мною закрылась дверь и загремел засов.
Я находился в тюрьме Ликинского отделения. Я снял пальто, подстелил его, залез на нары в лаптях и мокрых портянках. Тюрьма была хорошо отоплена. Совершенно измотанный, я стал засыпать. Я слышал, как начальник тюрьмы что-то говорил со сдавшим меня конвоиром, как он его выпустил и закрыл за ним дверь. Через минут десять он вернулся. Его шаги приближались к моей «камере». Опять загремел засов, дверь открылась, и перед ней стоял усатый начальник тюрьмы.
– А ну-ка, встань, пошел за мной!
– Гражданин начальник, – взмолился я, – пожалуйся, дайте мне полежать. У меня никаких сил нет!
– Потом полежишь! Пошел!
Я с трудом выкарабкался и пошел вдоль коридора до самого его начала. Усатый открыл дверь в какую-то жилую комнату. В меня ударил оглушительный запах жареного. Еще сильнее меня одолел голод, и мне отказали ноги. Усатый меня подхватил и повел к столу, посадил на стул за накрытый стол. На столе в сковороде была яичница из нескольких яиц и полбуханки хлеба. Он сел напротив на койку с постелью.
– Ешь! – велел он.
Я стал жадно глотать, обжигаясь горячей пищей.
– Ешь медленно, а то подавишься.
Он встал и принес кружку с чаем. Когда я сделал первый глоток, у меня закружилась голова. Чай был с сахаром! Никогда я не знал, что от сахара может кружиться голова.
Когда я поел, он вынул кисет с самосадом:
– Закуривай.
Мы оба закурили. Мне показалось, что все это снится. Наконец он меня спросил:
– Ты меня узнаешь?
– Нет, не узнаю.
– Ты что, Шишкина не помнишь?
Оказалось, что это был тот самый доходяга Шишкин, которому я в штрафном квадрате устроил десять дней курортного отдыха; Он досрочно освободился после того, как год проработал в самоохране, и недавно его назначили начальником тюрьмы.
– Тебя, наверное, расстреляют, – сказал он. – Помочь я тебе не могу. Пока ты у меня находишься, я тебя кормить буду.
– Ты можешь мне помочь, – сказал я. – Сообщи завтра же Шарашкину, что Пичугин мне отомстил.
Шишкин обещал передать Шарашкину, что я жду его помощи. Он дал мне теплые чуни и смену белья. Я его поблагодарил и лег спать. У меня появилась надежда, что Шарашкин меня выручит.
* * *
Шишкин не мог сразу найти Шарашкина, ведь следующие дни были праздники 7-е и 8-е ноября. А 9-го за мною пришел конвой и повел меня в 3-ю часть.
За столом сидел Шевченко, начальник 3-ей части. Он сходу заорал на меня отборным матом. Потом он сунул мне приготовленный заранее протокол допроса. Там был записан вопрос: для какой цели я в канун праздника Октября поджег контору начальника лагпункта. В ответе я признавался, что этим пожаром хотел поднять в лагере контрреволюционное восстание.
Я перечеркнул протокол вдоль и поперек и заявил, что я поджег не контору, а поленницу во дворе, и сделал это с целью попасть в Ликино и сообщить в 3-ю часть о преступлениях Пичугина, Евдокимова, Шитикова.
Шевченко стучал по столу и орал, что мне не удастся выкрутиться. Если я признаюсь чистосердечно и назову своих сообщников, тогда я получу самое большее 10 лет, а если буду отпираться и не раскрою заговора, то меня расстреляют.
Я этому хаму сказал, что на такую дешевую удочку я не попадусь и требую свидания с прокурором.
Долго Шевченко меня материл и шантажировал, а затем конвоир отвел меня обратно в тюрьму, где Шишкин сообщил мне, что Шарашкин поставлен в известность.
Когда человек лежит день за днем в закутке, где нельзя сделать ни шагу, он, наедине с собой, начинает вспоминать всякую всячину. Хорошо, что Шишкин снабдил меня целым кисетом самосада, бумагой и даже спичками, а то бы я там вообще рехнулся. Я лежал на своем элегантном зимнем пальто с фирменной нашивкой «Schweizer & Co» и вспоминал, с чего же этот кошмар начался.
* * *
