Начиная с июля Пичугин послал его на пару с молодым безграмотным лезгином Баймурзаевым на трелевку лесных остатков. Это была безнадежная работа, где невозможно было выполнить норму. Здоровый мужик мог справиться с нормой на трелевке сплошного леса, но если собирать по вырубкам оставленные бревна, так на ходьбу ушло больше времени, чем на работу. Пожарицкий и Баймурзаев стали настоящими «доходягами» и от постоянного голода еле передвигались.
Баймурзаев, от голода доведенный до безумия, зашел однажды поздно вечером в барак, где помещалась бригада Медведева, украл там у кого-то горбушку хлеба и, выйдя во двор, стал жадно есть. Не успел он его съесть, как из барака выбежал сам Медведев и несколько членов его бригады и стали зверски избивать несчастного Баймурзаева. Была светлая, солнечная июльская ночь. Я видел эту страшную сцену, как Баймурзаев лежал на земле, а несколько человек пинали его ногами, кто в грудь, кто по голове. Истязателей с трудом отогнали другие заключенные, а лезгин долго еще лежал окровавленный и еле дополз до своего барака.
На другой день Баймурзаев сбежал в лесу из бригады. Пошли его искать с собаками, но его след потерялся в болоте.
Шли слухи, что его разорвали волки. Этот слух распространял сам Пичугин. Но, поскольку через некоторое время за Медведевым пришел конвой и, как мне сообщил нарядчик, его судили, неизвестно за что, у меня создалось впечатление, что Баймурзаев дошел до другого лагеря и рассказал, что его заставило сбежать.
А Пожарицкий был сдан Евдокимову. Убил ли его Евдокимов или он умер в лесу от инфаркта, я не могу сказать, знаю только, что приволокли, как того муллу, его труп, привязанный к волокуше. Это случилось за два месяца до того, как он должен был освободиться.
* * *
Пичугин меня два-три раза посылал в лес, чтобы я проверил, не разделывают ли неправильно хлысты, годные для спецассортимента. Я встретился, таким образом, с непривычным контингентом конвоиров – ранеными в ногу или грудь. От них я узнал ранней осенью, что уже в июне месяце началась война с Германией, и фашисты стоят под Москвой. Мы не получали газет, у нас не было радио, и мы ничего об этом не знали.
С этой новостью я пришел в контору и поделился ею с Сухенко.
– Неужели фашисты могут выиграть войну? – спросил я с тревогой.
Удивительно умный человек был архиерей Сухенко. Он сказал:
– Ничего подобного. Вы недооцениваете большевиков. Они очень сильны. Война будет продолжаться не менее четырех лет, и немцы будут разбиты.
Я до сих пор с удивлением вспоминаю его слова. Ведь нельзя подозревать киевского архиерея в страстной любви к большевикам, но он зрело оценил обстановку.
Однажды наедине с ним я сказал:
– Интересно было бы посмотреть на Сталина, что за человек.
– Зачем вам так далеко ходить, чтобы на него посмотреть? – сказал Сухенко. – Посмотрите на Пичугина. Они все на одно лицо.
– Неужели я никогда больше не буду заниматься научной работой? – спросил я его в другой раз.
– Старайтесь отвоевать у жизни каждый день, – ответил он. – Сталин старше вас, он умрет раньше вас.
Еще в Верхней Лозьве у меня оказался фанерный чемодан, который остался от умершего старика. На нем я тогда поставил 780 палочек за оставшиеся дни заключения, которое должно было кончиться 5 октября 1942 года. Значит, это было 15 августа 1940 года. С тех пор я каждый вечер перед тем, как лечь спать, перечеркивал одну палочку, радуясь, что я еще один день остался в живых. Я, по словам Евгения Александровича, отвоевывал каждый день…
* * *
В октябре в Тальму приехал некий Шарашкин. Говорили, что он следователь из управления Севураллага. До сих пор я не знаю, кем он работал, но он не был начальником 3-й части. Этот пост в Ликино занимал Шевченко, провокатор и негодяй, на совести которого было несколько расстрелянных за «саботаж» истощенных заключенных. А Шарашкин производил впечатление интеллигентного человека.
Он обошел весь лагерь, заходил во все углы, в бараки, на склад, ездил верхом по лесу, а вечером сел в кабинет Пичугина и вызывал туда по отдельности всех бригадиров, коменданта, нарядчика и рядовых рабочих. Рано темнеет в октябре в этих краях. Беседы происходили при свете электролампы, так что со двора можно было видеть, с кем разговаривает Шарашкин, какое у допрашиваемого лицо.
Вызывал к нему нарядчик по его указанию.
И меня он вызвал и спросил:
– Что бы вы хотели мне рассказать?
Хорошо зная, что за мною наблюдают со двора, я коротко сообщил шепотом:
– Лагпункт выполняет план на 80%. Я передаю в отделение заведомо ложные сведения, потому что за спиной стоит Пичугин и диктует мне среднепотолочные цифры. Я боюсь не подчиниться, потому что в лагере – полный произвол. Несколько человек убиты, а на них составлены акты, будто они умерли от инфаркта, воспаления легких, несчастных случаев. Как бы меня не пришибли.
Шарашкин сказал:
– Немедленно уходите, чтобы не было подозрения, что вы мне что-то сообщили. Я все тщательно проверю и вашу судьбу буду держать под контролем.
Вся беседа продолжалась не более двух минут.
Утром Шарашкин ускакал на коне.
