Через 10 минут отделенный нас вызвал на вахту. Там сидел прокурор Крамер, пресловутый подонок, на совести которого были десятки расстрелянных. Выслушав рапорт охранника, он назначил 15 суток карцера. Такой срок не каждый может пережить. Это значит 15 дней прожить на 300 граммов хлеба и только через 4 суток получить миску пустого супа.
Когда мы с братом вошли в карцер (камеру на первом этаже противоположного от нас корпуса), мы поняли, что мы находились в смертной камере. На стене было написано:
«Прощайте товарищи! Мы умираем! Арбайтер, Гюнтер, Келлер, Вогау».
Под подписями стояла сегодняшняя дата.
Эти фамилии нам были известны, все четверо были приговорены к расстрелу. Ясно стало, почему никого из камер в эту ночь не выпускали. Их, кроме Гюнтера, в эту ночь расстреляли, и поэтому прокурор Крамер оказался на вахте.
Между прочим, я подозреваю, что среди них был писатель Пильняк. Ведь настоящая фамилия Пильняка была Вогау, его расстреляли в 1937 году.
Два дня мы с братом зверски голодали. На третий день, в 5 часов утра, т.е. еще до рассвета, я вдруг увидел, что за решеткой висит какой-то пакет. Я встал на койку, дотянулся до пакета. Он висел на веревке и проходил как раз через решетку. Я его отвязал, веревка тотчас поднялась наверх. А в пакете были колбаса, сухари, махорка, бумага, спички…
Что значит иметь в друзьях уголовников! Это они передали через все камеры точно до той, под которой находилась смертная, эту передачу для нас, и никто из них не взял ни крошки для себя.
Нам они спасли жизнь, мой брат с пороком сердца не пережил бы 15-дневного голода, если бы не такие две передачи на третьи и 12-ые сутки.
На пятый день к нам попал парень 18 лет. Ему дали пять суток. Когда ему на пятые сутки принесли суп, он настаивал, чтобы мы его съели, хотя сам был очень голоден.
– Вам еще долго сидеть, а меня выпустят сегодня вечером, – сказал он.
Когда его освободили, состоялось наше первое знакомство с Мишкой-Ручкой.
Это был маленький парень из бывших беспризорников, лет 20, левая рука была вывернута с локтя.
Он сразу обратил внимание на сандалии, на которых были стальные пряжки, и попросил дать ему одну пряжку. Он отделил ее от кожи и весь следующий день терпеливо точил об каменный пол. На второй день она стала острой как бритва.
Тогда он дал мне пряжку, оттянул правой рукой от левого локтя кусок кожи и велел мне отрезать его. Я не был в состоянии этого сделать. Вилля тоже ужаснулся.
– Сразу видно – фраер?! – сказал он. – А держать кожу можете?
Я схватил эту кожу длиною в два с половиной сантиметра и шириной в 5 сантиметров, а Мишка-Ручка хладнокровно отрезал ее, так что оттуда хлынула кровь.
Затем он стал ногами барабанить в дверь, держа в руках отрезанный кусок мяса. Пришел охранник и спросил, в чем дело.
– Передай начальнику кусок мяса, – сказал Мишка-Ручка, – а то ему жрать нечего.
Охранник, глядя через волчок, испугался, открыл дверь и вывел парня. Мы потом узнали, что его отправили в больницу.
А через 25 лет я выступал в Краснотурьинске уже под псевдонимом Зепп Эстеррайхер. Самые знатные немцы (их жило много в этом городе) устроили мне «большой вокзал» и вдруг я вижу среди них бывшего прокурора Крамера, который с улыбкой до ушей мне протягивает руку.
– Убери свою руку, – сказал я ему. – Она вся в крови невинных людей!
Крамер ушел, как побитая собака. Персональный пенсионер. Я такой чести не удостоился.
* * *
20.7.1987
Отец моей Геди был горным инженером. Он приехал из города Дортмунда в Кузбасс, а дочь послал в Энгельс учиться в Немпединституте. Когда я прибыл в Энгельс в марте 1935 года, Геди училась на 2-м курсе литфака. В феврале 1936 года мы расписались в ЗАГСе. Целый год она мне носила каждую пятницу передачи, сама голодала и жила от продажи книг из моей библиотеки. 5 октября 1937 года, в годовщину моего ареста, ей разрешили свидание со мною на вахте энгельсской тюрьмы. Она мне сообщила, что завтра ее отправляют на польскую границу, и мы попрощались. В 1947 году я получил от нее единственное письмо. Она мне рассказала о своих мытарствах. Когда она приехала к своим родителям в Германию, ее еще в конце 1937 года арестовали и отправили в фашистский концлагерь, где она пробыла 8 лет до весны 1945 года как «жена коммуниста». Лагерь под городом Мюнстер разбомбили американцы, Геди осталась жива, бежала из лагеря, попала к американцам и с 1945 года работала переводчицей при штабе армии. Она писала, что у нее пятикомнатная квартира, и она меня ждет… Больше я писем не получал, и мои письма до нее не доходили.
А жена Вилли Елена была его любовью с 1925 года, когда им было по 18 лет. Она с ним приехала из Вены и вернулась с сыном в Австрию, когда нас еще не судили, летом 1937 года.
Поэтому мы в тюрьме были голоднее всех. Почти все однокамерники получали передачи, кроме нас. 15 суток карцера нас окончательно обессилели. Мы себе зарабатывали кусок хлеба, иногда кусочек сала изготовлением шахмат из черного хлеба. Фигуры мы сушили, а затем красили их зубным порошком (белые) и сожженными спичками (черные).
