Густл, как я его звал по-австрийски, мне неоднократно говорил, что он покончит жизнь самоубийством.
Однажды мне кто-то сказал, чтобы я зашел в стационар, меня Густав Штром зовет. Я зашел туда, но дежурная сестра меня не хотела пустить, потому что там все болели дизентерией. Я не знал, что на Усть-Еве началась эпидемия, обещал сестре, что я ни до чего не дотронусь. Когда я зашел, все койки были заняты больными дизентерией, бледными, измученными, все время кто-то выскакивал из постели к ведру, стоящему рядом, и опорожнялся кровавым поносом. Все они были обречены, так как никаких лекарств не было. Слабым голосом меня позвал Штром. Я подошел к койке, и он мне на немецком языке сообщил страшную весть: он на днях тайно посетил эту больницу и из одного из ведер взял в рот кровавый кал, чтобы скорее умереть.
– Если когда-нибудь выйдешь на волю, сообщи моим родным в Вене, как я умер.
Адрес своей русской жены он мне не дал, только венский адрес. Я запомнил: Вена, 16 район, Тальгеймергассе, как будто дом № 47.
В 1976 году я был в Вене и зашел в этот дом, но оказалось что в этом доме жил когда-то Густав Ковар, член агитбригады «Ротес Темпо», которой я руководил. Очевидно из-за того, что оба были Густавами, я номер дома перепутал и не мог выполнить поручение Шромма.
Он умер два дня спустя после моего посещения. Меня до сих пор мучает совесть, что я не сдержал своего обещания.
* * *
30.7.1987
В сентябре 1942 года Усть-Ева была расформирована. На моем чемодане было 20 неперечеркнутых палочек, когда вдруг утром никто не вышел на работу, а всем велели собраться «с вещами» для отправки в этап.
Остались в лагере бухгалтер, повар и другие «придурки», как называли зеков, не занятых на «прямых работах», а также больные в стационаре. Их судьба мне неизвестна.
Мы пошли длинной цепью по лесу, впереди более сильные, а сзади слабые истощенные доходяги. Конвоиры шли и спереди и сзади и по бокам. Несмотря на то, что нас постоянно подгоняли, вереница зеков растянулась на полкилометра. Колонну замыкали подводы, на которых возили наш скарб и безнадежно отставших и падающих от слабости мужчин и женщин.
Я не помню, сколько мы шли. Утром нас еще накормил Костя Куракин баландой и выдал нам по куску хлеба, который все сразу же жадно сжевали. А после полудня мы прибыли в Ликино.
По дороге я вспомнил такой же поход по тайге четыре с половиной года тому назад. Дней десять нас возили в вагонах для скота, по 36 человек на вагон с зарешеченными окошками и дыркой в полу вместо туалета. Поезд вез из энгельсской тюрьмы десять вагонов с людьми в неизвестном направлении. По дороге мы выбрасывали письма через решетки, в том числе я выбросил письмо для Геди в город Дортмунд. Через девять лет я узнал, что она действительно получила это письмо. Чужие люди подбирали наши письма у железнодорожного полотна, наклеивали марки и отправляли по почте…
Нас кормили утром и вечером горячей пищей и выдавали нам пайку хлеба. В этом отношении нам повезло. Ведь когда я попал в Верхотурье, мне рассказали, что в 1941 году прибыл целый состав из Ленинграда с трупами умерших от голода зеков, осужденных за опоздание на работу. Охрана продавала по дороге все продукты… Говорили, будто кое-кого за это расстреляли.
Наконец открыли наш вагон. Мы вышли. Оказалось, что из всего состава три вагона загнали в тупик на станции Надеждинск – два вагона с мужчинами и один с женщинами. И погнали нас трое суток по тайге. Женщин было немного. Их возили на телегах и наши вещи тоже. Это было в конце марта 1938 года.
Люди находились несколько месяцев в тюремных камерах (а я и мой брат полтора года), и мы были очень ослаблены, так что этот трехсуточный поход от Надеждинска до Лозьвы (около 30 километров по тайге и болотам) нам совсем не был под силу. А конвоиры нас подгоняли под угрозой пристрелить любого, кто отстанет или отойдет в сторону. Правда, вооруженные ребята не выполняли, что им было приказано, и когда старики уже совсем не могли дальше идти, конвоиры останавливали колонну, давали отдохнуть или сажали ослабленных на подводу.
Вот так мы и сейчас шли из Усть-Евы в Ликино.
Я помню, тогда в марте 1938 года, мы ночевали на каких-то сеновалах. Вошли какие-то начальники и спросили, у кого какая специальность. Мы с братом немало удивились, что наше заявление, что мы являемся докторами наук (математик и языковед) не произвело никакого впечатления. А некий Келлер, инженер-строитель, вызвал живейший интерес, и его здесь же забрали из-под конвоя. Сапожники, портные, фельдшеры, агрономы оказались нужными людьми, а мои знания в области европейских языков вызвали только сочувственные улыбки.
