— Квантаномейра… — пел Седой, невозмутимо спрятавшись за очками. Моня вёл соло на балалайке. Подошли двое немцев из контингента НАТО в форме офицеров Германии.
— О! Йа, йа… — сказал один из них, поцокал языком и помахал Моне рукой. Тот отвернулся в сторону, продолжая вести тремоло на балалайке. Немцы постояли, послушали, кинули в шляпу бумажку в пять евро, и побрели в глубь «трубы». «Бесаме-е-е!..»
— Ёханый бабай, — мрачно пробурчал в паузе Моня. — Меня это всё достаёт! Фашистские хари подкармливают нас своими дебильными европейскими купюрами. — Схватил евро и порвал на мелкие кусочки.
— Ты ещё съешь её, — критически сказал Седой.
— Я их заставлю её съесть, — ответил Моня. И вообще…
— Стой-стой, Саша, — решительно схватил Седой за руку Моню, собирающегося сорвать усы и покинуть «трубу». — Ты забыл, что есть такое слово — дисциплина. Ты что, хочешь, чтобы и дальше негры трахали наших баб? Хочешь? Ты скажи, я тебя пойму. Чего молчишь? Так вот и молчи. Нам дали задание. Провалит его любой болван, а выполнить — это посложней. Ты что, думаешь только стрелять из пулемёта? Нет, дорогой, халява не пройдёт. Бери в руки балалайку — это посерьезней, чем пулемёт.
Они снова забренчали заунывную мелодию. Подошел старый дед, весь заросший седой щетиной и в вылинявшей фуфайке. Стал, прищурившись слушать. В паузе сказал:
— Э-э-э… Братки… А чтось вы такое гарное граете? Кх-кх-кх, — закашлялся.
— Полонез Огинского, — пробурчал Моня, исполнявший произведение, которое сдавал на экзамене в музыкальной школе.
— Гарно, гарно… Кхм… кх… кх… Очень гарно. Прям за душу берёт. А можно трошки щё? А?
Моня, вздохнув, исполнил полонез ещё раз.
— Дякую, дякую… Спасибо, братки… — Дед раскурил самокрутку и пустил клуб дыма. Невероятный запах распространился вокруг.
— Господи, дед, что это ты куришь? — замахал рукой перед лицом Моня.
— Грибы, сынок.
— Чего?
— Грибы, грибы. Сушеные. Очень, знаешь ли, хорошая штука. Акх… кх… кх… Меня, — сплюнул, — Карлуха научил.
— Какой Карлуха?
— Друг мой. Нерусский правда. Фамилия у него странная — Каштановая Роща.
— Каштановая Роща?
— Да, вот такой фамилий был у него. Кхм… кх… кх… Хочешь курнуть?
— Да уж, спасибо.
— Ну, как хочешь. А Карлуха любил. Накурится, бывало, грибов и начинает мне рассказывать сказки. Хороший был парень. Помер уже. Перекурил. Кхм… кх… кх…
Дед бросил в урну самокрутку и медленными шагами пошел дальше.
Музыканты продолжали свою работу. В стороне от них, метрах в десяти, стоял пожилой мужчина и продавал значки «Украина+НАТО=любовь». Из его старой, потрёпанной сумки выглядывал объектив видеокамеры, которая записывала выступление струнного дуэта. Ещё пять человек, в разных точках «трубы», контролировали концерт Седого и Мони. Это были люди полковника Дубины. Ждали Ликвидатора. После покушения он на связь не вышел. Дубина сбросил на его e-mail предложение о встрече, которая и должна была состояться, если бы не вмешательство итальянцев. Ликвидатор ответил. Теперь он должен был, по плану, подойти к Седому и передать свой «паспорт» — подтверждение того, что он действительно Ликвидатор, а не подставной агент ЦРУ в Интернете. «Паспорт» представлял собой одну из половинок разорванной на две части купюры в сто советских рублей. Вторая половина была у Дубины. После этого подтверждения можно было спокойно общаться.
К музыкантам подошла крупная женщина в полутёмных очках.
— Скаажите, паажалуйста, а вы можете исполнить «Мурку»?
— Тьфу ты, — тихонько под нос чертыхнулся Моня.
— Сударыня! Естественно! — галантно ответил кавалер Седой. — Для вас — что угодно. — И запел: «В тёмном переулке, где гуляли урки…» Минут пять кривлялся Седой, вошедший в роль и тарахтел на балалайке Моня. Дама аплодировала обоим, кинула в шляпу купюру в пятьдесят гривен, помахала рукой и скрылась в потоке людей.
— Пятьдесят гривен? — удивился Моня. — За «Мурку»? Подруга, наверное, была на «зоне».
— Мда… — удивлённо сказал Седой. Мы тут ещё и заработаем. — Пять-шесть «мурок» — и день прожит не даром.
— Да, Вова! И можно пойти в «Экспресс».
— Забудь, «Экспресс».
— Да знаю, — печально вздохнул Моня.
Подошли двое американских сержантов. Седой невозмутимо глядел на них. Моня с бешенством во взгляде отвернулся и стал настраивать балалайку.
— Э-э-э… — начал один из американцев. Ви можеть знать? Дьюк! Дьюк Эльингтон. Йес?
— Йес, — ответил Седой и продолжал слушать.
— Сыграть Дьюк Эльингтон?
— Йес. Фифти долларс.
Моня поднял голову и посмотрел на Седого, топорща свои приклеенные усы. Американцы вытащили бумажку в пятьдесят долларов.
— Саша, помогай, — сказал Седой, ударил по струнам и запел «Караван»: Па-а-а… Паба-па-бапа-па-паба…
За три минуты заработали пятьдесят долларов.
— Чёрт, — сказал Моня. — Я не думал, что это такое выгодное дело. Давай бабки подсчитаем, а?
— Успеешь, ещё не вечер, — ответил лидер-гитарист.
За следующий час заработали ещё около ста гривен.
— Волна какая-то пошла, — сказал Моня.
