— Моня, хватит грузить, — сказал увлечённый рисунком Аркаша. — Парни нормальные, групповой портрет нормальный. Не сбивай с мажорной темы.
— Но я уважаю Маркса, — добавил главный итальянец. Хотя бы за то, что он никогда не работал. Из принципа.
Выпили за Маркса.
В «Экспресс» зашли Димедрол и Парковщик. Оба в тёмных очках и чёрных бейсболах. Медленно двинулись в направлении бара.
— Вы отпросились у Седого? — притормозил их Маринин, когда они поравнялись со столиком, где тот сидел.
Оба резко остановились и уставились на безмятежную итало-украинскую компанию. Димедрол облегчённо выговорил:
— Тьфу, Моня… А ты чего здесь?
— А вы?
— Да мы, вообще-то… Вечер свободный… Ненадолго… По быстрому… Все свои пацаны…
— Вот и я тоже.
Димедрол и Парковщик присели за столик.
— Это музыканты из нашего сводного оркестра, — невозмутимо сказал Моня итальянцам. — Мы сейчас репетируем «Пляски смерти» Сен-Санса. Отрабатываем детали.
— О! Это тоже музыканты? — откинулся на стуле шеф. — У вас здесь, на Подоле, богатое культурное общение. Так неожиданно… Прямо Елисейские поля в Париже. Я понимаю теперь Дубину. Понимаю, почему он хвалит этот «Экспресс».
Моня, Димедрол и Парковщик посмотрели на итальянца и отвели глаза в сторону.
— Шеф, не стоит упоминать о рабочих делах во время отдыха, — пробормотал пьяный Скорцени. — Дубина не любит, чтобы мелькала его фамилия… В среде большого количества ушей… Я правильно сказал по-русски? — Наклонился ещё ближе к начальнику и шепотом стал выговаривать: — Шеф, а если бы это были не музыканты, а повстанцы? А? Шееф! — дернул за рукав.
— Да отстань ты, — отпихнул его почитатель Муссолини. — Как напьёшься, так и плетёшь какую-то ахинею.
— А что это — ахинея?
— Это твоя речь.
— Да, да, — влез в разговор Моня. — Наливай, Отто. Какая то дубина нам не помеха, верно?
Стали пить уже вшестером. Быстро перезнакомились.
— Да, у меня в Риме двоюродная тётка живёт на улице Святых мучеников, — втолковывал Димедрол Скорцени. — И каждую субботу ходит в Ватикан, протестует против экспансии католицизма. Она, как и я, православная. Несколько раз срывала выступление Папы. Орала, как иерихонская труба.
— Мы не любим говорить о музыке вне работы. Снять стресс и не болтать об этих дурацких нотах — вот наша цель и задача, — говорил Парковщик главному итальянцу. — Искусство музыкальной гармонии словами не передаётся. Давай лучше выпьем!
Пили водку и поедали жареных куриц, оплачиваемых деньгами итальянского контингента НАТО в Украине.
— Дима, ты дома был? — спросил Моня Димедрола.
— Нет. Не хочу душу травить.
— Верно, не трави. И я домой не ходил. Там, скорее всего, эти придурки из объединённой полиции НАТО дежурят.
— А почему придурки? — пробормотал Скорцени. — Североатлантический блок — хорошая компания. Хорошая крыша. Нас, в Риме, они устраивают. Албания, Турция, Сербия — никто не наезжает.
— Да кто на вас вообще когда-нибудь наезжал? — спросил Моня. — Вы сами постоянно лезете туда, куда собака лапу не засунет. Италия! Нашлись боевики. Молчал бы, Отто. Я уважаю твоего прадеда, но сегодня Италия далеко не та, что раньше. И не спорь.
— Он прав, — сказал Бенито. — Италия очень не та, что в былое время. Очень, очень, и далеко не та.
— Ну, шеф, вам, конечно, виднее.
— А тебе, что, не видно?
— Ммм… Да и мне видно.
Двери «Экспресса» открылись, зашли полковник Дубина и Седой, у которого свисала большая борода, а глаза спрятались за тёмными, рэповскими очками. Оба размеренно и солидно двинулись к стойке бара, не глядя по сторонам. Но внимательный Аркадий крикнул:
— Вова, не проходи мимо. Я рисую групповой портрэт. И продолжал трудиться над листом ватмана. Добавил всем окружающим:
— Этот свой шедевр я посвящаю подольським пропойцам, погибшим на рабочем месте.
Дубина и Седой остановились и медленно повернулись к столику.
— Моня, а ты чего здесь? — напряженно спросил Седой.
— Да я… Да я… А ты?
— У нас с полков… У нас тут разговор.
— Так ведь и мы молчанием не страдаем! Познакомься — Отто Скорцени. Очень хороший собеседник! Ой! Вова! Оглянись назад! Я сейчас упаду со стула от нашей конспирации!
В «Экспресс» зашла Леся под руку с Французом. Рядом шел Длинный. Все трое в очках и с зонтами в руках. Лицо Леси прикрывала вуаль. Француз залез в парик, и длинные волосы спадали на плечи. У Длинного появились усы. Подошли к столику и нерешительно остановились, ничего не говоря. Седой выдавил:
— Э-э-э… Собственно… Мы не должны бы здесь… Как бы сказать…
— Скажи прямо — присаживайтесь, — вставил слово Моня.
— Да? — неуверенно поднял брови Седой. Дубина посмотрел по сторонам. Вздохнул и махнул рукой.
— Ладно, Вова. Присаживаемся. Надеюсь, здесь все свои. Американцев нет?
— Никаких американцев и англичан, — сказал Бенито. — Одни честные, трудолюбивые украинцы. И итальянцы.
— Хм… А кто итальянец?
— Я. И вот — он.
— Мы итальянцы, — пробормотал Скорцени.
За соседним столиком сидели двое парней, и пили лимонад.
— Послушай, это какой-то притон, а не ресторан. Куда ты меня привёл? — спросил второй.
