— Не ори, — сказал Аркадию. — Я в бегах. — Посмотрел на итальянцев. — От жены.
— Да? — удивлённо спросил художник. — А зачем эти дурацкие усы? И с глазами у тебя вроде всё в порядке. Пенсне нацепил…
— Аркаша, меньше текста. Я просто соскучился по «Экспрессу». Вот и пришел. А усы — выросли. Вопросы есть?
— Да нет вопросов, — нейтрально ответил художник.
— Извините, но, по-моему, я вас где-то видел, — проговорил шеф.
— Да? Интересно, где? — настороженно проговорил Моня.
— А! Вспомнил. Вы — музыкант. И работаете дуэтом. Я слышал вашу великолепную интерпретацию испанской песни о любви. Беса ме! Беса ме мучо! Вы играете на балалайке. А где ваш бородатый напарник?
Моня ошеломлённо глядел на итальянца. Посмотрел по сторонам. Осторожно спросил:
— Вы нас слышали в «трубе»?
— Как вы сказали? В трубе?
— «Труба» — это подземный переход на Крещатике.
— О! Да, да! Я вас слышал в «трубе». Мне так приятно пообщаться с музыкантом. Я устал от разговоров о войне, революции и подполье. Человека искусства видно сразу. Того, кто не держал в руках оружие, заметишь за версту. Вы добрая душа. Если не возражаете, выпьем? — И налил Моне стакан водки.
— Ммм… Да. Я люблю музыку. Но и выпить не прочь! — Взял стакан. Представился:
— Саша.
Главный итальянец протянул руку.
— Бенито. А это мой напарник по работе, Отто.
Скорцени наклонил голову.
— Отто Скорцени его прадед, — вставил Аркаша. — Ты представляешь, Моня?
— Это правда? — спросил «музыкант».
— Да, — ответил Скорцени. — В его честь все мужчины нашей «семьи» получают имя Отто.
Выпили.
— Отто Скорцени ваш прадед, — неторопливо констатировал Моня, кинув в рот дольку лимона. — А мой прадед штурмовал Берлин. Его звали Егор. Но я — Саша. У нас, как вы говорите — в «семье», каждый имеет своё собственное имя. Прадед — Егор, дед — Данила, отец — Иван, а я — Александр. Вот так, Отто. — «Музыкант» с убедительной безмятежностью смотрел на Скорцени, топорща усы.
— У всех свои традиции, — уклончиво ответил Скорцени.
— У нас традиция быть самим собой, — мягко начал давить на итальянца Моня. У него было специфическое отношение к нерусским, оккупировавшим Киев. — Поэтому я не Данила или Егор, а Саша. Но это нааши, чисто украинские традиции. — Замолчал, вытащил из кармана пачку «Беломор-Канала» и сунул в рот папиросу, дунув в мундштук.
— Кхм… давай выпьем, — сказал шеф, почувствовав психологическую конфронтацию. — За… За ваш Подол!
— Я не против, — сказал Моня.
Выпили. Скорцени стал жевать курицу и через минуту успокоился, забыв Монин наезд.
— Вы гастролируете по всей Украине или работаете только в Киеве? — миролюбиво спросил он у Маринина.
— Вообще-то наш дуэт редко даёт концерт. Вам, в некотором смысле, повезло. Гастролируем только на острове Змеиный. Мы не любим гастроли. Недавно прилетели оттуда. Перелёт был тяжелый, поэтому мы все до сих пор нервные, взвинченные, если что — извините.
— О! Вы выступаете за пределами Украины? — удивлённо проговорил шеф. — Это означает, что у вас отличный мастер — класс. Вы проводите мастер-классы? Я бы взял несколько уроков на балалайке. Гитарой я владею.
— Нет. Наш регламент расписан. Места для мастер-класса там не нашлось. Но, может быть, позже, ближе к осени, что-нибудь получится.
Аркаша со скрытым удивлением слушал Моню. Саша Маринин умел запудрить мозги, и художник давно знал все его темы. Но вот проведение мастер-класса на балалайке — это было что-то новенькое. Выпили ещё. За процветающую Италию. За житницу славянских народов — Украину. Выпили за полнолуние. За удачу Моня пить отказался — «Я не у кого ничего просить не буду!» Выпили за здоровье. Принесли третий графин с водкой. Выпили за Красные бригады. Выпили за взятие Берлина (Моня), выпили за Муссолини (шеф), за итальянские вооруженные силы (Скорцени) и последователей художника Моне (Аркаша). Выпили за братство народов и Интернационал.
Аркаша осоловело проговорил:
— Я должен вас всех нарисовать! — и вытащил из портфеля лист бумаги. Принялся делать набросок.
Разговор продолжался в сложившейся на три графина с водкой колее.
— И что же нам теперь, есть эту демократию? Её на хлеб не намажешь. Сколько у тебя оклад? — спросил Моня у шефа. Они уже давно перешли на «ты».
— Двадцать пять тысяч евро, — ответил тот.
— В год?
— Нет, в неделю.
— Неплохо. У тебя проблема одна — сохранить эту зарплату.
— Ну… В общем-то, ещё есть проблемы…
— Всё равно, связанные с работой. Верно?
— В общем, да.
Моня провёл рукой вокруг себя. Сказал:
— Мои земляки, в радиусе пятисот километров получают, в лучшем случае, тридцать или сорок евро в неделю. Как ты считаешь, о чём тебе можно с ними разговаривать?
— Ммм… Саша… Я никогда не делил… На богатых, бедных… Лишь бы хороший человек… Все перед богом равны…
— Этот вопрос давно решил Маркс, — оборвал его Моня. — Тебе знаком такой немецкий еврей — Маркс.
— Да.
— Он считает идею прибавочной стоимости — воровской идеей. А как ты?
— Не согласен.
— Нуу… Конечно… Куда-там… Двадцать пять тысяч евро — кто же будет согласен. Но! Но в этом-то и есть корень вечного антагонизма, и не ищи его в национальных или ритуальных отличиях.
