В целом я был вполне удовлетворен проведенным учебным воздушным боем, но вылететь самому на «мессершмитте» мне не пришлось: один из летчиков — инспектор 8-й воздушной армии — при взлете на этом Ме-109Г опоздал парировать тенденцию к развороту влево и подломил шасси. Пришлось сдать самолет в ремонт.
В те дни к нам в полк часто приезжали журналисты, писатели, фотокорреспонденты. Вообще наш полк в этом плане не оставался без внимания, что само по себе свидетельствовало о боевых заслугах летчиков. Я с большим удовольствием знакомил приезжающих писателей и журналистов с людьми полка — не только из летного состава, но и технического, — наши люди вполне заслуживали того, чтобы о них стало известно через армейскую, фронтовую и даже центральную прессу.
Как-то приехали к нам в полк известные писатели, драматурги братья Тур. Я был в те дни очень занят, но они — люди живые, общительные и внимательные — убедили меня выкроить время для беседы. Разговор мне запомнился, я никогда потом не жалел об этих наших беседах. Запомнилось мне их искусное умение общаться. Мне не приходилось с ними быть в излишнем напряжении, не приходилось отвечать на «обязательные» или однозначные вопросы, которые иной раз любили задавать представители шумного репортерского племени.
Помнится, однажды я довольно много времени уделил одному корреспонденту, подробно объясняя сложности войны в чисто профессиональном отношении. Я говорил о сложности воздушного боя, об умении эффективно использовать силу бортового оружия — достаточно надежного и грозного в руках опытного летчика. Тогда же я объяснял журналисту, что таран, на мой взгляд, прием вынужденный, причем, совершая таран, летчик не только сбивает вражескую машину, но и, как правило, теряет свою, а это, как мне представляется, весьма дорогая цена за сбитый самолет противника. Надо, говорил я, учиться эффективно использовать свое оружие.
Я объяснял это журналисту терпеливо и с полным доверием к тому, что он все воспринимает как надо. Но когда я закончил, то вдруг услышал: «Спасибо, товарищ командир. А вот скажите, пожалуйста, нет ли у вас у самого таранчика?» Я прямо ушам своим не поверил. И с тех пор стал относиться осторожнее к тем представителям прессы, которые мыслят однозначными категориями.
Братья Тур, однако, принадлежали к людям иного склада. Их не интересовала сенсация, они не выбирали «клубничку» из нашей боевой жизни, их интересовала сама наша жизнь как таковая. И спрашивали они о вещах интересных и логически вполне объяснимых. Я увлекся разговором и говорил, вероятно, то, что они и хотели знать. И вроде они не отвлекали моего внимания блокнотами и записями, разговор не прерывался, а все же — краем глаза я это видел — один из них успевал себе делать какие-то записи и пометки…
6 мая 1943 года внезапно свалилась беда: мне сообщили, что с боевого задания не вернулся командир 296-го истребительного полка Николай Баранов.
Некоторое время я никак не мог в это поверить. Я все надеялся, что Николай объявится, что он как-нибудь выберется. Сколько ситуаций можно было бы считать безвыходными, если бы он каждый раз не находил выход! Вопреки всему я никак не мог поверить в его гибель. Никак. Однако вскоре я узнал подробности и понял, что надеяться не на что.
Полк Баранова получил приказ сопровождать группу Пе-2, которая наносила удар по немецкому аэродрому в Сталино. Группу истребителей сопровождения возглавил подполковник Николай Баранов. Взлетели, собрались, пристроились к «петляковым» и легли на маршрут к цели. По цели бомбардировщики отработали хорошо, но на обратном пути были атакованы большими силами противника. Летчики Баранова вступили в бой. Немцы наседали. Бой велся почти по всему обратному маршруту следования нашей группы. В этом бою ни один Пе-2 не был сбит, немцы потеряли два «мессершмитта», но истребители произвели посадку на свой аэродром без командира полка…
Впоследствии очевидцы, наблюдавшие этот бой с земли, рассказывали, как от одного нашего подбитого «яка» отделилась маленькая точка, над которой на мгновение начал раскрываться купол парашюта, но тут же погас. Парашют потянулся за точкой длинной сигарой, потом и вовсе отделился от падающего летчика. Летчик ударился о землю. Когда к нему подбежали местные жители, на теле летчика тлела одежда. Вероятно, стропы парашюта перегорели еще в кабине самолета.
Подъехали на машине фашисты и полицаи, забрали документы летчика, фотографию его жены и сына и письмо от его друга Бориса (полагаю, что это было мое письмо, незадолго до этого полученное Николаем). Полицаи сняли с гимнастерки ордена Красного Знамени, сняли с летчика сапоги, а прожженный реглан оставили. Жителям было приказано разойтись, летчика не хоронить. Однако два местных паренька — Василий Рубан и Николай Сапрыкин — несмотря на требования полицаев, все же подкопали землю под телом летчика и обложили тело камнями с землей. Поверх могилы закрепили кусок фанеры с упавшего неподалеку «яка» и на фанере написали:
