– В пятницу, очевидно, но поздно, хочу к Шурке заехать. Она к нам не поедет ночевать, так я просто повидаться. А то она меня приглашала в Большой театр на балет, а я в этот день допоздна работал. Когда увольняешься, всегда находится работа, которую стараются на тебя навалить. Вот и пришлось сидеть.
– Она не обиделась? Вчера ты мог бы ее до дома довезти, а не до электрички.
– Вроде нет, а там не знаю. Поеду в пятницу, посмотрю.
– Я все жду, когда ты наконец женишься. Очень внуков хочется, теперь я понимаю женщин, которые своим дочерям покою не дают.
Федор уехал, махнув рукой на прощание, а Олег Петрович хотел было идти в мастерскую, но услышал, как в доме Клавдии Степановны открылась дверь и незнакомый женский голос воскликнул: – Машенька!
Затем раздался детский плач, а затем голос Юрия Степановича, который, судя по всему, был рядом и принялся увещевать ребенка. Рассудив, что он там будет лишним, Ямпольский направился в дом, даже позабыв, что только-только решил идти в мастерскую.
Машенька довольно быстро успокоилась и принялась хлопотать по хозяйству. Как бабушка ее учила, она подставила стул, достала чашки и тарелки, все расставила аккуратно на столе, вопросительно взглянула сперва на чужую женщину, потом на деда.
– Сто кусать будем?
Юля растерянно посмотрела на Юрия Степановича и жалобно проговорила: – Я об этом не подумала. Давайте кашу сварю, я помню, как ее варить.
– Ну вари, если хочешь, помогу.
– Нет, нет, я сама кашу сварю, Машенька, ты подождешь немного?
– А баба сегда утом касю ваила. Я посусь, а кася готова. Вот. – И девочка осуждающе посмотрела на Юлю.
– Мань, ты не выступай тут, во-первых, ты уже завтракала, а во-вторых, мама долго лежала в больнице, ей время надо дать, чтобы прийти в себя. – Мужчина разговаривал с внучкой, как со взрослым человеком, и та неожиданно послушалась деда. Она вылезла из-за стола и ушла на улицу, правда, при этом не произнесла ни слова.
– Дядя Юра, она совсем меня не помнит? – Голос у Юли стал очень тонким, почти плачущим.
– Ты вот что, сделай вид, будто все нормально, и вообще, как ты думаешь, может ребенок, которому тогда еще и года не исполнилось, через столько времени что-то помнить? Конечно, она тебя забыла, привыкла с бабушкой да со мной, старший-то тоже не больно сестру привечал, он когда приезжал, ей всего-то пару слов сказал, не более. Да и уехал довольно быстро, к тебе заехал, и назад, в часть. Мы с Клавдией ему и писали и звонили, хотели понять, что его таким сделало, он же был ласковым мальчишкой и очень был привязан и к тебе и к отцу, и вдруг, в одночасье изменился. Короче, он нам по телефону сказал, что, если мать придет в себя, он приедет нас навестить, а иначе не ждите. Я, честно, не понял, что с ним случилось, но теперь ты дома, так что надо ему позвонить, пусть берет отпуск и приезжает.
– Позвоню, вот обживусь, дочка ко мне привыкнет, и сразу же позвоню. – Было видно, что женщина держится из последних сил, чтобы не разрыдаться. Дрожащей рукой она поправила волосы, упавшие на лоб, и вдруг, когда Юрий Степанович уже решил, что все обошлось, она все-таки упала головой на стол и зашлась в отчаянных рыданиях.
– Да что же это такое, мама под следствием, мужа нет, брата нет, отца тоже нет, сын как чужой, доченька тоже. И Витеньку я не спасла, и доченьку, сама почти рехнулась, Господи, ну за что нам это все?!! – сквозь рыдания простонала Юля.
– Знаешь, девочка, ты только теперь вполне начала осознавать свои потери, а другие уже всех своих отплакали, и ничего, живут как-то. – Он успокаивающе похлопал племянницу по руке. – Тебе тоже надо принять свою беду и жить дальше. Есть вещи, которые нам не изменить, остается только принимать и стараться смириться. А с сестрой своей я поговорю, как только свидание получим, я этого не делал, сын твой тоже, я в части узнавал. Позвонил старому знакомому, он сейчас у них там округом командует, так часть их была на учениях, когда этих двоих застрелили. Вот и получается, если Клавдия кого-то покрывает, то это она зря, в нашей семье преступников нет. Хотя если по совести говорить, то тех двоих, которых убили, судить было надо, столько народу погубили и жили себе как ни в чем не бывало. Ты кончай реветь, Маньку перепугаешь, сегодня ее уложим днем и на кладбище сходим, поклонимся родным, прощения у них попросим.
– За что прощения-то?
– А ты их не хоронила, прощения не просила, вот теперь и сделаешь все, как предки завещали.
– Странный ты, дядя Юра, стал, никогда я за тобой такого не замечала.
– Так я тоже старею, вот к старости и становлюсь «странным».
Они не заметили, что Манечка тихо вошла и встала в дверях.
– Тетя, а сто ты пачешь?
– Девочка моя, я же не тетя, я мама твоя, ну пожалуйста, называй меня мамой! – вытирая слезы, проговорила Юлия. Затем она посмотрела ни Юрия Степановича и проговорила: – Я маму им не дам в обиду, бороться за нее буду, пусть докажут ее вину, сейчас не тридцать седьмой год, признание не является доказательством вины.
