И был еще один сюрприз. Люба, единственная дочь дяди и тети, написала и отправила подробное письмо в Хотимск. Она адресовала его тете Саре, маминой маме, с просьбой передать «привет» Фейгиным от их сына Хаима. Когда Хаим пришел, Люба рассказала ему о письме, и он расцеловал её.
Роды у моей матери прошли, и закончились благополучно, если не считать время тревог, слез, опасений за жизнь новорожденного младенца, меня. Стоило мне появиться на свет Божий, как я подал один, единственный писк – ку-у-а-а-а, – и тут же умолк, и ни гу-гу.
Присутствующие, тетя Фрума и её дочь Люба, растерялись. За перегородкой, в столовой, были дядя Залман-Бер, его сын Ицхок-Веле, и мой родной отец. Они шёпотом читали «Тегилим[130]».
Одна лишь повивальная бабушка Бася[131], которой, в то время было примерно 60–65 лет, делала то, что она знала и умела. Это было уже не первый раз, когда она была в такой ситуации. Сначала она вымыла мое тельце теплой водой, сделала легкий массаж, согрела мои пятки. Затем снова сделала массаж, а потом начала дуть воздух в мой носик.
И, насколько я могу «помнить», я задыхался, стараясь не подавиться от запаха гниющих зубов, с примесью чеснока изо рта моей спасительницы, но держался я бодро и «мужественно» и не показывал никаких признаков жизни.
Воскресить мертвого пока еще, «на сегодняшний день», никому не удалось. Я говорю – «на сегодняшний день», потому что не исключено, что когда-нибудь человечество придет к тому, что это будет вполне возможно, и обыденно, но это, как говорят, «программа максимум» для всех нас, для всего человечества.
А бабушка Бася занимается «программой минимум». Она старается отвести «смерть» от намеченной ею жертвы. Это то, что она делает, и делает хорошо. Такая уж у нее специальность. Сохранить новорожденных. Дать им возможность жить.
И если люди, у которых баба Бася принимала младенца, благодарят её, и поминают её «добрым словом» везде и всюду, то она, по правде говоря, «трогательно» рада. Для неё это «самая высшая оплата».
И вот мой отец вмешался в это «безрезультатное мероприятие», и сказал. – Так он же мертвый!!!
А баба Бася, сделав «большие» глаза, возразила ему, «горемычному». – А ты чего родненький, молодой батя, дорогой мой человек, говоришь? Он жив. Приложи-ка свою руку к его сердечку. – Отец последовал приказу и выполнил то, что ему сказали. – Ну, что же? Что? Чувствуешь, как бьётся его сердце? Да?
Отец кивнул головой, что означало. – Да, оно бьётся. – И он, наконец-то, улыбнулся.
– Когда баба Бася «принимает» младенцев, «он айн горэ», они, слава Богу, не умирают. – Похвалила она сама себя.
На лицах присутствующих, включая маму, сквозь ее боли и страдания, появилась улыбка, и тут я, возмущенный их недовериям в мое существование, крикнув: – ку-а-а!!! – и моргнул одним глазом всем, всем, всем. – Что Вам всем от меня надо???
Ну, конечно, женщины засуетились, ожили, кто во что горазд… В руках у бабы Баси сверкнули ножницы. Первым делом отхватили до сих пор болтавшийся мой пуп.
Люба принесла бульон и начала кормить мою мама.
Мужчины удалились в спальню дяди, где стоял «бар» с напитками. Оттуда послушался приглушенный, тонкий звон «хрусталя».
И, конечно, я пытался… к мужчинам… Но баба Бася шлепнула меня по…: – Рановато тебе туда… – И положила меня к грудям матери… И я сделал свой первый роковой глоток и уснул спокойным сном.
Назвали меня Лейб, в память о дедушке, так недавно умершем; всего-то с полгода тому назад. Это имя происходит от слова «лев», который был коронован как «царь» зверей.
Чисто по-еврейски, пожилого человека называют «Реб Лейб», где слово «Реб» значит «учитель».
Но там, где нет слова «Реб» – «учитель», используется буква «А» – приставка к имени. Она может быть с начала имени. И произносится это следующим образом: – «Алейб» – «лев», «Абер» – «медведь», «Аволф», и так далее.
Позже, когда мне было уже пять лет, и у меня уже была маленькая сестричка, по имени Бася, названная по отцовой бабушке, и ей уже пошел четвертый годик, а на маминой талии вырисовывался округленный животик, и мы втроем: – Мама, Бася, и я – ранними зимними вечерами, при свете небольшой керосинной лампы, сидели на теплой лежанке, в ожидании прихода отца с работы.
Мама часто вздыхала и рассказывала нам совсем не детские сказки, а историю о том, как она рожала меня, своего первенца, своего «бхора[132]».
Это, конечно, мальчик. За ним наблюдают, он пользуется всеми правами, льготами в семье. Кто-нибудь один из дедушек или бабушек «шефствует» над ним.
Дома, когда семья садится кушать обед с мясом, а обычно это происходит в Субботу, то мать режет мясо на кусочки, да так, чтобы каждому члену семьи получилось по большому и хорошему куску, хотя, в лучшем случае, этого куска мяса достаточно только для одного человека. Но, именно поэтому она и мама, чтобы она была специалистом и сумела выделить большой и хороший кусок мяса для каждого члена семьи. Первый кусок получает отец, второй кусок достается первенцу, остатки мяса идут остальным детям.
